Ну да, за этим они сюда и приехали. Михал вгляделся в то место, откуда выходили монстры. Это выглядело, как прямоугольная щель в стене, длиной с Междустенье, похожая на приоткрытый рот. Щель располагалась внизу громадного барабана, несколько выдвигавшегося из общей массы прочих фигур. Там же начиналась дорога, по которой шествовали монстры и по которой сюда явились сейчас люди.
– Посмотрим, – согласился Михал. – И если я найду того кто это делает, то скажу ему пару ласковых!
Галль против этого не имел возражений.
– Инци, прости меня, ибо я согрешил!
Руфус стоял на коленях на гладком мраморном полу в одной из ниш длинного коридора Главного банка торговых гильдий. На этом этаже было полно просторных свободных помещений, но он выбрал для молитвы именно этот закуток.
Здесь редко кто появлялся, поэтому молодой священник мог рассчитывать на уединение. Впрочем, дело было не в уединении, как таковом, а в удалённости этого места от помещения в котором сейчас находилась Гюрза. Вблизи неё Руфус не мог быть уверенным в искренности своего обращения к Инци.
Кризис миновал, и девушка шла на поправку. Но боли были ещё слишком сильны, и она, по-прежнему, была вынуждена принимать обезболивающее. А Руфус, по-прежнему, вынужден был выслушивать её откровения, от которых она сама приходила в ужас и прятала в ладонях лицо, когда действие лекарства проходило.
Ещё полбеды, если речь шла об украденном с общего стола яблоке. (Ай, ай, но это случилось, когда юной Гюрзе было всего семь лет. Инци давно простил ей этот грех, и переживать о нём не стоило.) Совсем по-другому выглядел рассказ о том, как года четыре назад незнакомый парень, от которого основательно пахло пивом, прижал её к стене дома на задворках, когда она возвращалась вечером домой.
Он не был бандитом или насильником, иначе Гюрзе не поздоровилось бы на самом деле, но в крови у молодого дурака бродил алкоголь, вперемешку с юношескими соками, и эта смесь заглушила голос разума. В общем, он впился в губы девушки грубым насильственным поцелуем, придавил её своим весом, который был на треть больше, чем её собственный, и принялся мять грудь, даже лиф платья немного порвал.
Гюрза уже тогда считалась одной из лучших воспитанниц Ханны, а потому это безобразие длилось недолго. Укус за нижнюю губу, удар коленом в пах, потом носком башмака в лицо, и давай Бог ноги! Только ветер в ушах засвистел.
Но дело было не в самом этом случае, а в том, что чувствовала девушка потом, через весьма продолжительное время, когда её гнев и страх улеглись. Она не помнила сколько на самом деле прошло времени, может неделя, а может меньше, но в какой-то момент она вдруг поняла, что воспоминания о мужских руках, бессовестно мявших её грудь, больше не вызывают у неё чувство возмущения и протеста.
Скорее наоборот… Нет, разумом она продолжала отвергать то, что хотел учинить над ней тот парень, но женское естество отозвалось на призыв самца, и в самых тайных мечтах, почти на грани подсознания, ей хотелось снова ощутить эти руки на своей груди. И не только на груди. И не только руки…
Дальше, больше – этот парень начал являться ей во сне. Но был он не грубый и не пьяный, а милый и ласковый. И руки его были мягкими и нежными. Наяву она его больше никогда не увидела, даже так и не узнала, был ли он из местных или из проезжих, каких в Золас-граде всегда было немало.
Руфус слушал. Он всё слушал, всё понимал, не осуждал, сочувствовал… Ему, как священнику, приходилось выслушивать и не такое! Девушки, бывало, рассказывали весьма пикантные подробности своей интимной жизни, иногда смакуя каждую мелочь, словно испытывая молодого священника на прочность. Иногда, наверное, так и было, хотя среди них встречалось немало обычных дурочек.
Здесь было всё иначе. Руфус поймал себя на том, что слушает исповедь Гюрзы с… жадностью! Слушает и хочет ещё… Он понимал, что действует сейчас не как священник. И он лгал. Лгал, произнося правду, лгал, утверждая то, во что искренне верил…
А именно, когда действие лекарства проходило, и бедная Гюрза ужасалась тому, что наболтала ему под действием наркотика, Руфус успокаивал её с отеческой улыбкой, говорил, что в её словах не было на самом деле ничего особо страшного и непоправимого, что такие грехи Инци прощает, если человек искренне раскаивается и смело признаётся в своих ошибках на исповеди…
Ложь! Проклятая ложь… Не было исповеди, это он просто придумал, чтобы успокоить крайне смущённую и сгорающую от стыда девушку. И дело даже не в этом! Не было раскаяния со стороны Гюрзы, она раскрывала перед ним свою подноготную под действием лекарства, которое имело странный побочный эффект – заставляло человека вслух говорить о самом сокровенном. И не было греха. Не было! Разве грех, то, что эта девушка рождена, как человек из плоти и крови? Разве может быть грехом здоровое желание жить, любить и быть любимой? Так о чём же он говорит ей в минуты её пробуждения от сна наяву?
