— А он чего, в шмару переобулся? В давалку? — Голос Сухого, как обычно, безэмоциональный, но от этого только хлеще дрожь продирает.
У нас опять легкие терки с местной чернотой, и он недоволен. В прошлый раз мелочь чуть не переросла в серьезные бабки, поэтому теперь мы все пятьдесят раз перепроверяем. И, если мне еще норм, я все ж не отчитываюсь по форме, то прикидываю, как лезет на стену Ремнев. По нему внезапная паранойя босса бьет сильнее.
— Сухой, я решу. Но мне надо твою отмашку. И еще сам-знаешь-кого.
— Нехер. Делай все красиво и по закону.
— По какому?
— По блатному, бл*! Лысый, ты чего-то хватку теряешь.
— Понял. Решу.
Я кладу трубку и задумчиво пялюсь на стоянку перед зданием офиса Носорога. На улице осень вовсю, дождь хреначит. Как там малеха моя? Охрана носорожья молчит, значит, все норм.
Я все равно переживаю чего-то, что уехал, оставил ее на полдня. Но вопросы решать надо, я не могу все время там под окнами сидеть.
В кабинет заходят Паша и Батя, я разворачиваюсь, настраиваясь на разговор. Надо что-то решать с Черным. Тормозит работу, наглеет. Много трет с теми, с кем не надо. Пытался опять пролезть к Носорогу. А, зная Пашу, удивительно, что без долбежа. Достал, короче. И Сухой запретил привычные методы. Значит, придется думать.
Мы как раз практически уже приходим к решению вопроса, только методы обсуждаем, тут на Пашину трубку приходит звонок, и я чуть не роняю ручку, когда слышу знакомый голос.
— Носорог, тварь, верни мою сестру, сука!
Такая родная бешеная ярость и страх, меня прям режет. Сам не понимаю, как подаюсь вперед, даже не задумываясь, чего сделать собираюсь: то ли трубку вырвать, то ли… Но неважно. Потому что от следующих ее слов буквально волосы шевелятся.
Моя девочка орет что-то про то, что Носорог украл ее сестру, прямо от крыльца поликлиники, и что пусть возвращает. А я смотрю в лицо Паши и, наверно, впервые в жизни вижу, как с лица уходит вся кровь. Вот вообще вся. И понимаю, отчего. Паша не забирал ее сестру. Он приставил к ней охрану, и охрана, сука, молчала!!! А, судя по воплям малехи, Полину утащили какие-то твари с крыльца в черную тачку.
Все это уже додумывается на пути вниз. Мы несемся следом за прущим вперед Носорогом, перескакивающим через ступени. Потому что лифт — это, сука, долго!
Ленка продолжает орать, уже понимая, что Паша ни при чем, и теперь ей страшно. И я думаю только о том, что она там одна совсем, что ей страшно… Только, сука, об этом! Ну, и еще о том, какой же я мудак все-таки! Долго вожусь, долго! Нахера доверил охранникам Носорога свою малеху? Да надо было ее в квартиру охраняемую! И запереть! И не выпускать! А я, бл*, после вчерашнего срыва, даже на глаза ей не показался! Тупой дебил! Получай, сука! Получай! Если с ней что-то случится… Не-не-не!!! Нельзя, нельзя! Не думать, не думать о таком!!!
Потом Батя выясняет, где Полина, они, оказывается, ей посадили маяк, хоть на что-то ума хватило, и уносятся по следам похитителей, а я лечу к своей девочке, молясь, чтоб ничего с ней не произошло. И, самое главное, чтоб она оставалась там, где сейчас. Потому что дурной девчонке в голову все что угодно придет! Какого, кстати, хера, она вообще в больнице делала? Неужели??? Нет, не думать, нихера не думать об этом!
Тут я приезжаю и наблюдаю свою длинноногую ведьму, скачущую на крыльце. Лица на ней нет, глазищи огромные, мордашка в слезах.
Я выпрыгиваю из машины, и она несется ко мне. Подбегает, хватает за рубашку требовательно:
— Нашли? Полю нашли?
— Нашли. — Я вот вообще не в курсе, нашли, или нет, и в каком состоянии нашли, но похер. Я что угодно сейчас скажу, только чтоб она не смотрела на меня так, только чтоб успокоить, — Паша поехал за ней. Все хорошо будет, малех.
Тут не выдерживаю, прижимаю ее к себе, кайфуя от ощущения тонкого тела в своих руках. Она с готовностью утыкается мне заплаканным лицом в грудь, дрожит вся, всхлипывает.
А я только радуюсь, что она со мной, что с ней все хорошо. И теперь, что бы ни случилось, никуда я ее не отпущу. Я еще сильнее обхватываю ее, поднимаю на руки и несу к машине. И наплевать мне в этот момент на возможных наблюдателей, на то, что подумают, на все плевать. И в том числе, на Пашу с его женщиной. Вот такой я скот. Только о себе думаю. О своем. О том, что близко. А малеха моя — во мне. Ближе некуда.
Ну и, к тому же, я вполне уверен в том, что Носорог сейчас тупо растопчет всех, кто посмел тронуть принадлежащее ему. А потом развернется и еще долго и с удовольствием будет топтаться на трупах. Возможно, даже похрюкивая по-носорожьи при этом.
Так что про это беспокоиться смысла не вижу. А вот о моей девочке, о том, чтоб не волновалась, чтоб не мучилась, необходимо позаботиться.
Что я и собираюсь делать.
— Давай, малая, аккуратненько, два глоточка.
— Что это? — отталкивает бутылку.
— Это вода, малех, простая вода.
— Хорошо… А то мне нельзя ничего…
От этого прямого практически признания меня прошибает дрожью. Она сидит. Глядит в окно, глазки на мокром месте, губки сжимает. А я смотрю, не могу оторваться.
— Миша… С ней точно все хорошо будет?
