— Пустяк. В первый раз у всех так бывает. Хлебни еще.
— Не, хорош.
— Да не ссы ты. Это порядочный чай. Первяк…
Мисима, хотя и больше остальных жителей деревни последние дни общался с Синдеевым, все же еще не понимал значение некоторых его слов и выражений, особенно относящихся к жаргону. Но по выражению лица собеседника понял, что тот советует ему пригубить еще магического напитка. А, поскольку учителя плохого не советуют, снова втянул из кружки чифира — но уже меньше, чем в первый раз. К его удивлению, на сей раз все прижилось.
— Как?
— Нормально, только морда краснеет…
— Так и должно быть. Щас приход поймаешь…
Поговорили. Минуту спустя Мисима начал ощущать веселье, подобное тому, что приносит в душу и сердце хмель алкоголя, но без какого-то буйства, свойственного тем, кто пьет в больших количествах саке. Здравый рассудок сочетался внутри него с удивительно быстро поднявшимся настроением, и перегаром нисколько не пахло.
Выпили еще — и вскоре опустошили кружку. Вкус нового напитка для Мисимы был новый, и несколько саднило во рту, на что Синдеев сразу предложил ему «голыша» — леденец без упаковки, что у Нюрки в сельмаге продавались по полтиннику за килограмм. Пошло на удивление хорошо. Решили заварить еще — и на этот раз учитель пригласил своего ученика наблюдать за процессом создания снадобья.
— Короче, смотри. Берешь пачку чая, всыпаешь в литр воды и варишь…
Пока варили — запах стоял такой, что хоть святых из избы выноси. Опьянеть и сойти с ума начисто можно было только от него. Листочки чая, мелко нарубленные, комковались, превращаясь в густой черный жмых, издавая в контакте с водой булькающие неприятные звуки. Синдеев помешивал варево ложкой, со знанием дела приговаривая:
— Варить надо, пока вся вода не выкипит.
— Так, может меньше воды наливать?
— Нихера ты не понимаешь. Мало нальешь — не доваришь, эффекта не будет.
Мисима с почитанием вслушивался в слова учителя и даже решил записать рецепт, чтоб приготовить дома. И это у него получилось.
Когда вода выкипела, Синдеев стал с остервенением давить ложкой на вобравший в себя жидкость жмых, чтобы отжать ее. Субтильное телосложение бывшего узника не позволяло ему приложить максимум нужной для этого силы, и потому он призвал на помощь своего ученика. Мисиме же такая функция была в радость — причастность к делам великого человека самого тебя, как известно, делает иным. Несколько несложных и не требующих особых усилий экзерсисов — и вся отжатая жидкость заполняет кружку наполовину.
— Делай, — протянул кружку гостю хозяин дома.
— Чего?
— Глоток, глупый.
Мисима снова пригубил. Невероятное тепло разлилось по телу, на ходу трансформируясь в какую-то щенячью радость от всего происходящего.
— Ну как?
— Ништяк.
— Молодца.
Поговорили. Разговор лился какой-то на удивление красивый и увлекательный, вот только вспомнить его потом Мисима никак не мог — помнил только, что снова и снова пили, закусывали «ландырями», как называл маленькие конфетки без обертки Синдеев, беседовали, потом заваривали еще, Мисима снова отжимал жидкость…
К вечеру Мисима пришел домой. Азэми была готова к худшему.
— Опять напился?
Мисима дыхнул — запаха от него не было. Но в голове после такого количества выпитого почему-то было пусто как в чугунной болванке. Ни одна мысль не могла прийти в голову, и мыслительный процесс был настолько отяжелен, что самурай даже почти не мог отвечать на вопросы, которые ему задавали.
То была специфика выпитого — уж так коварен сей дивный напиток, что пить его надо постоянно; это вроде медовухи, чем больше пьешь, тем больше хочется. И именно, нуждаясь в постоянной подпитке и увеличении дозы, он наполняет голову объекта своего воздействия дивными и светлыми мыслями. А стоит прекратить его употребление, как внутри поселяется пустота. Нет, не отчаяние — пустота, полное опустошение и свобода от каких бы то ни было мыслей.
Так и пролежал Мисима весь вечер с пустой головой, тупо глядя в потолок и даже не зажигая в комнате света. А ночью, когда Азэми уснула, пошел на кухню — варить чифир. Извлек из внутреннего кармана фуфайки рецепт, записанный накануне у Синдеева и, неотступно следуя ему, стал приготавливать чудесное зелье. Пока варил, думал:
«А чего я, в самом деле, ищу? Какой гармонии? У кого она вообще здесь есть? Да и вообще — у кого она есть? Разве что вон у Мисимы была, да он вишь помер… В церкви ее нет, в работе тоже, в общении и подавно — одни дураки кругом. Значит, искать ее надо в себе. В искусстве и в себе. В их двуединстве. Кто мне нужен для счастья? Да никто, только я да моя голова. Семеныч есть, Нинка есть, чифира хоть отбавляй, книга под рукой. Вот тебе и вся мудрость. Вот и формула жизни».