— Да чего там шиш? Фуй им! Айда, наливай…
После рюмки пустился в откровения и Василий.
— А ведь правду глава сказал — след значительный эфиопы оставили. Бабка покойница еще рассказывала, что у них во время войны какой-то генерал останавливался — черный. Ну не иначе, эфиоп!
— Точно вам говорю, теперь все изменится. Теперь мы этому вонючему западу покажем!
Саша Петров молча слушал излияния коллег, но в итоге произнес такую фразу, которая буквально обескуражила всех присутствующих.
— Мужики, а я ведь решил, как сына назову.
— Да ну? И как?
— Быр.
Тишина. И только бульканье водки в стакане — от переизбытка эмоций только и оставалось, что подавлять подкативший к горлу ком стаканом.
После официальной церемонии, посвященной 75-летию президента Финляндии маршала Маннергейма виновник торжества и Гитлер уединились в комнате отдыха резиденции «Хельсинки».
— Скажу вам честно, дорогой Карл, у нас проблемы на восточном фронте, — начал Гитлер. — Наступление наших войск русским удалось сломить под Курском. И хотя конечно о переломе в ходе войны говорить пока нет смысла, все же некоторые сомнения у моего командующего фон Бока зародились.
— Я кажется знаю, друг мой, как вам помочь. Но у меня есть еще один человек, который очень хорошо — даже лучше моего — знает русских. Петр Николаевич! — крикнул маршал.
В комнату вошел, на чуть согнутых, старческих ногах, но еще с военной выправкой, гордо чеканя шаг, одетый в казачий мундир седой человек в форме генерала. Это был Петр Николаевич Краснов.
— Господин генерал! — приподнялся со стула Гитлер, завидев знакомое лицо. — И Вы здесь?!
— Мы с господином Маннергеймом еще в Первую мировую вашему брату — немцу — жизни давали, — улыбнулся старик.
— Припоминаю, — также улыбнулся Гитлер. — Это ведь ваши меня тогда отравили газами, что привело к моей досрочной демобилизации…
— И спасло сейчас для нас фюрера! — вскинул руку в горделивом приветственном жесте Маннергейм.
— Да, мой фюрер, мне есть что Вам сказать.
— Я весь внимание.
— Мне известно положение дел на Восточном фронте и упадничество, время от времени допускаемое генералами фон Бока. Так вот. Есть нечто, что никогда и ни при каких обстоятельствах не должно попасть руки русских — стоит ему там оказаться, как и эту войну, и все последующие сражения можно считать проигранными!
— Что же это?
— В тридцатом году глава советского правительства вывез в США сундук с эфиопским золотом.
— С чем, простите?
— С бырами — эфиопской валютой, которая сначала принадлежала дому Романовых, а потому послужила средством, на которые большевики сначала прокатились через Германию в пломбированном вагоне, а после устроили у себя революцию 1917 года.
— Ах, да, припоминаю, что-то такое мне рассказывал о них Ленин в канун революции, когда мы встречались с ним в Мюнхене… Конченый алкоголик, доложу я вам…
— Так вот это не просто золото или валюта. Это — определенная магическая сила. Я знаю, в это трудно поверить, но это так…
— Отчего же. Я увлекаюсь оккультизмом, и принимаю все, что вы говорите, без малейшего скепсиса.
— Тогда ни при каких обстоятельствах не допускайте союза СССР с Америкой. Пока они просто разговаривают — ни о какой военной помощи говорить не приходится. Как только дело зайдет дальше переговоров — не сомневайтесь, золото Эфиопии попадет опять в руки советского военного командования, и тогда пиши пропало. На сегодняшний день главная задача вашей разведки — не допустить открытия второго фронта с участием США. Поручите это Кальтенбруннеру!
Гитлер с молчаливым уважением смотрел на генерала. Он думал о том, что только истинный патриот России может во благо своей страны отправлять на тот свет в виде шекспировского пушечного мяса миллионы ее граждан. «У него и впрямь есть, чему поучиться», — отметил про себя фюрер.
А эфиопов в Копейск меж тем все прибывало. Один из них — Мобуту — даже устроился на автобазу помощником слесаря. Как сына полка приняли его в новом коллективе. Воспитывали, обучали. Он почти ни слова не понимал по-русски, но очень хорошо обучался на практических примерах — через неделю уже зазубрил понятия «гаечный ключ», «ножовка», «резак», «гайка». Одно только плохо давалось — классическое шоферское «фуйня». Но усвоение этой диковинки было делом времени, уж Василий-то это знал.
В одно жаркое утро на пороге базы появился слесарь Семен Морозов. На нем лица не было.
— Тебе чего? — отвлекшись от обучения нового студента университета дружбы народов, о которой так рьяно кричал глава города на давешнем митинге, обратил на него внимание Василий.
— Да ты представляешь,.. — с трудом подавляя эмоции, отвечал Семен. — Прихожу вчера вечером домой, а этот вот, — он указал пальцем на ученика Василия, — на бабе моей трудится вовсю.
— Да ну?!
— Вот тебе и ну. Ну я Машку пригладил малек, а этого не успел — убежал, падла! Ну я его…
— Не тронь! Нельзя! Дружба народов, геноссе камрад, сам понимаешь.
— Да ты чего! А если он завтра твою бабу раком поставит?!
Задумался Василий. И все же политическая грамотность взяла верх.
— И все-таки нельзя. Надо к главе пойти, разобраться.