Венди затянула высокую ноту вслед за играющей из её телефона песней, но голос сорвался, и она захохотала. Согнувшись на краю своей кровати, она торопливо красила ногти, и едкий запах лака удушливо расползался по комнате. Норин подошла к окну и распахнула его, впуская в комнату свежий весенний воздух из цветущего сада и мерный перезвон посуды в ящиках, которые напрямик по газону официанты несли от уставленной автомобилями подъездной дорожки к шатру. В другом углу утопающего в зелени двора торопливо навешивали на арку связки живых цветов. Там, между высокими пирамидами сгруженных друг на друга стульев, ожидающих расстановки в ряды, бегала и кружилась вокруг себя племянница Тома. Она наблюдала за тем, как в движении разлетается подол её белого платья, и восторженно взвизгивала. Норин улыбнулась и села на подоконник.
Им с Венди досталась такая же небольшая и яркая комнатка, как и все в доме; здесь были две разномастные кровати с деревянными расписными изголовьями, зеркало в массивной резной раме и цветастые шторы. Было в этой тесной двуместной спаленке — как и во всей усадьбе Симондсбери — что-то магическое, утрированно английское, отдающее средневековым и викторианским, имеющее знакомый с детства привкус волшебства Мэри Поппинс. В агентстве по организации свадеб с офисом, выходящим окнами на Гайд-Парк, это место назвали сказочным, и Джойс была полностью согласна с таким определением. Сказочное, уютное, отдаленное от Лондона на полторы сотни миль, окутанное сочной весенней зеленью и ярким цветением, окруженное тихим приморским городком — место лучше Норин едва ли смогла бы найти. Тут не ощущалось холодной столичной помпезности, только скромная семейная праздничность. Именно такую свадьбу они с Томом представляли — уютную, веселую и немногочисленную. Приглашено было всего несколько десятков человек: их семьи, их друзья и ставшие близкими коллеги.
Норин подняла ноги на подоконник и обняла колени. Никогда раньше она не задумывалась о свадьбе, как о событии и как об ознаменовании нового этапа жизни, мысленно не примеряла на себя белое платье и замужество. Ей было некогда. Жизнь мчалась вперед так стремительно, что Норин за ней не успевала. Она не заметила, как ей исполнилось тридцать один — в сентябре уже перевалит за тридцать два — и не осознавала происходящих с ней изменений. Только вчера она бродила с Томом по пляжу в Калифорнии и впервые позволяла себе ему открыться, только вчера они вместе завтракали на заднем дворе виллы в Мумбаи, только вчера Хиддлстон сделал ей предложение, а вот сегодня её уже ждало свадебное платье, подвешенное в плотном чехле на пыльную многопалую люстру. Ничего из этого Норин не могла предвидеть, а этим утром не могла поверить, что всё это было правдой. Она посмотрела на свою руку и задумчиво прокрутила вокруг пальца кольцо. Она так часто рассматривала гравировку внутри, — затемненные сто семнадцатью годами своего существования «Твой Т. В.» и едва различимое в своей тонкости и чистоте «Х.» — что теперь, казалось, ощущала надпись кожей. «Твой Т. В. Х.», её Томас Вильям Хиддлстон.
В дверь постучались, и Венди встрепенулась, едва не опрокинув пузырек лака и неловко растопыренными пальцами пытаясь накинуть себе на плечи одеяло.
— Кто там? — поинтересовалась она, выключая музыку. Из коридора донеслось короткое:
— Бетти.
— А, тогда входи.
Дверь с тихим скрипом открылась и вошла публицист. В платье, на каблуках и с заколотыми наверх волосами она окинула взглядом Венди в пижаме, снова склонившуюся над ногтями, затем Норин, обернутую полотенцем и с рассыпавшимися по плечам влажными волосами, и заметила:
— Я так смотрю, вы не торопитесь.
Джойс хмыкнула, потянувшись за пачкой сигарет на прикроватной тумбе, и парировала:
— Без меня не начнется, правильно?
— И то верно, — согласилась Бетти, сверилась с телефоном в своей руке и подняла взгляд на Норин. — Ну что, Эн? Как настроение?
Джойс чиркнула зажигалкой, перехватывая красноречивый взгляд сестры — мама будет очень недовольна, когда учует в комнате курево — и пожала плечами.
— Хорошее. Не знаю.
— Страшно?
— Нет. А чего бояться? Того, что, как только нас обвенчают, магия закончится, пробьют куранты и прекрасный принц Хиддлстон обернется в тыкву?
Словно в ответ на эту её шутку из двора за распахнутым за её спиной окном донесся смех Тома. Норин оглянулась. Он стоял в компании своей старшей сестры и её прилетевшего из Индии супруга, их дочка бегала вокруг них, подскакивала к Тому, дергала его за край футболки и, когда он тянулся за ней рукой, убегала, заливисто хохоча. Он добродушно смеялся и подыгрывал в этой её вариации салочек, притворялся, что пытался поймать, но не мог, и шагал ей наперерез, разводя в стороны руки и скалясь, а она радостно вскрикивала, отпрыгивала от него, убегала в сторону, но, стоило Тому отвернуться, возвращалась и снова его дергала. Норин улыбнулась этому зрелищу, отняла сигарету от губ, сбила пепел прямо в цветущие под окном кусты и отвернулась.
