— Мне объективно понятно любопытство зрителей и прессы, но субъективно — и думаю, имею на это полное право — я не люблю выставлять свою личную жизнь напоказ, — она сложила пальцы в замок и по тому, как побелели её костяшки, как очертилась на высоком лбу вертикальная линия вздутой вены, было видно её предельное напряжение. Но голос звучал привычно звонко, располагающе, приветливо: — И под личной жизнью я подразумеваю не только романтические отношения, а также семью и друзей. Том Хиддлстон один из немногих моих лучших друзей, и он, безусловно, является частью моей личной жизни, но только как близкий друг.
Всё кратковременно забурлило вокруг этого её ответа, словно вспенившаяся кипящая вода вокруг щепотки соли. Вышло какое-то несусветно глупое видео «10 фактов, доказывающих, что Норин Джойс врёт, отрицая роман с Томом Хиддлстоном», опубликовалось несколько интервью с несуществующими «приближенными к паре», на Люка обрушилась новая ураганная волна запросов на комментарий, но к концу месяца всё стихло. Пришел ноябрь, а вместе с ним новые темы и люди на растерзание прессой.
В дверь трижды негромко постучались, и за ней оказалась Норин. В любимых кедах, белых рваных джинсах и широкой, смятой после дороги, полосатой рубашке. На одном плече повис рюкзак, в руке в подстаканнике стояло два больших кофе из «Старбакса». Джойс смерила Тома взглядом. Он открыл ей как был: в пижамных штанах, с голым наполовину обмотанным бинтом торсом и с подвешенной в эластичной повязке рукой.
— О Боже, Боже! — театрально охнув, заговорила она. — Трепещите, жалкие смертные! Сам герцог Асгардийский собственной полуобнаженной персоной!
Норин вошла в номер, и вместе с ней внутрь проникла её заразительная позитивная энергетика. Она распахнула окна на террасу и одернула шторы, беззаботно хозяйским жестом столкнула в угол захламившие стол вещи и поставила туда стаканы кофе, придирчиво рассмотрела Тома, сообщила ему, что он паршивец, заставил её волноваться, и что ему, бессовестному, идут даже страдания, многодневная неряшливая щетина и синяки под глазами. Вытянула из груды на кровати джинсы и синюю льняную рубашку, протянув ему, и скомандовала:
— Одевайся, идём завтракать!
Смущаясь собственной немощности — он ненавидел проявлять свои болезни и слабости, они были для других обузой — Том ответил, что ему потребуется её помощь, потому что сам он ни натянуть штаны, ни надеть и застегнуть рубашку одной левой рукой не сможет. Его стесняла его беспомощность и нагота, и Норин, подмяв губы и фыркнув, сообщила:
— Ради всего святого, я видела твою голую задницу в «Багровом пике».
Том почувствовал, что его лицо вспыхнуло краской, а сердце взволнованно пропустило удар.
— Я… искренне сожалею, — выдавил он и заставил себя засмеяться.
— Зря. Отличная задница.
Он чувствовал себя комфортно, обсуждая и снимая собственные голые сцены, он находил это естественной частью творчества, и считал, что пропорциональность обнаженности мужчины и женщины в кадре должна была быть равной, не ставящей женщину в уязвимое положение большей открытости. Том комфортно воспринимал себя голым на экране, его даже не слишком смущало, что таким его видели и собственная мама и сёстры. Но почему-то факт того, что таким его видела Норин, пробуждал в нём неуютное беспокойство. Словно это было толчком из той темной зоны запрещенного, в которую они избегали ступать. Они никогда не говорили о сексе в жизни или его изображении в актёрстве, как не говорили и о домыслах об их романе — это находилось за границами их обоюдного комфорта. И уж тем более они никогда не раздевались друг перед другом в жизни. Том весьма галантно избегал даже прикасаться к Джойс где-то помимо её рук, плеч и спины, ну и ещё шелковистых румяных щек.
Он весь напрягся, когда неловко левой рукой стянул с себя пижаму и втискивался в джинсы. Ему было не управиться с пуговицей и молнией ширинки, и когда там оказались руки Норин, он забыл дышать. Её холодные даже в жарком гавайском климате пальцы неосторожно задели низ живота и там, в узкой редкой полоске волос, ведущей от пупка вниз, отзываясь на это прикосновение, родился тяжелый шар пламени. Том едва удержался, чтобы не вздрогнуть и не выдохнуть шумно. Он плотно сжал губы, изнутри закусывая щеку, и упёр взгляд в прибрежную бирюзовую гладь океана, пытаясь отвлечься.
Затем очень медленно и осторожно Норин надела на него рубашку, мягко опуская легкую ткань на его плечо и ювелирно продевая неподвижную правую руку в рукав. Её забота, к удивлению Хиддлстона, не заставляла его чувствовать себя жалким, скорее благодарным и смятенным. Когда, застегнув крайнюю пуговицу и поправив воротник, Норин подняла глаза и улыбнулась, Том рассмотрел в её вязком янтарном взгляде что-то, чего там не было ещё несколько минут назад. Возбуждение?
