— Но сегодня-то я есть, — ядовито процедила она. — И ты прав, мы не вместе. Больше не вместе.
Боковым зрением она заметила пугливо притаившуюся у лестницы экономку с запотевшим стаканом воды на серебряном подносе. Джойс подхватила его и выплеснула содержимое прямо в перекошенное и раскрасневшееся лицо Марко. Кубики льда со стуком упали на ступеньки, желтый полумесяц лимонной дольки прилип к стеклянной стенке. Норин вернула стакан удивленно разинувшей рот экономке и произнесла с пластмассовой улыбкой:
— Благодарю Вас.
Она стремительно выбежала из дома, и как только переступила порог, обнаружила нацеленными в себя два длинных жадных объектива фотокамер. Именно этого ей сейчас и не хватало! Папарацци стояли на проезжей части, сразу за представительским Мерседесом Марко. Какая-то мелочная, подлая частичка сознания Норин захотела, чтобы они поцарапали самодовольно блестящий бок седана. Она торопливо шагала к повороту, стремясь оторваться от крадущихся за ней фотографов, и прислушивалась к себе. Возмущена, обижена, но не ранена. Норин ощупала собственное сердце, но не отыскала ни дыры, ни трещинки — ничего. Измена Марко ей не болела, её только злило, что всё это время он находил в себе бессовестную наглость чего-то от неё требовать, жаловаться на одиночество и лгать о том, что скучает в то время, как рядом с ним была вездесущая Ханна. А ещё её задел его выбор. Норин не была о себе заоблачного мнения, но определенную цену себе всё же знала, и находила её на несколько порядков выше, чем у ассистентки Манкузо. Как после кого-то как Джойс он мог размениваться на кого-то вроде его секретарши? Этим он словно уровнял их, словно притоптал Норин грязью, обесценил её.
И она забыла у него свою любимую пару солнцезащитных очков, вдруг вспомнила Норин. Это тоже было большой досадой.
Не оглядываясь по сторонам и рискуя попасть под колеса машины, она перебежала улицу. Достала телефон и безотчетно, почти инстинктивно набрала номер Тома Хиддлстона. Когда из динамика донесся первый негромкий гудок, Норин одернула себя обратно в реальность. Почему-то ей пришло в голову позвонить не старому-доброму проверенному Джошуа О`Риордану или родной сестре, а Тому. Вероятно, потому что порой ему можно было ничего не объяснять, он просто всматривался в неё своими изменчивыми — то пастельно серыми, то отливающими ярким зеленым, то небесно-голубым — глазами и молча понимал. Именно этого ей сейчас хотелось: быть понятой без необходимости объясняться, а ещё возобновить утерянные очки. Она решила, что немедленно отправится в магазин «Шанель» и купит новую пару черных пилотов. В трубке на смену гудкам пришёл обволакивающий, успокаивающий голос:
— Добрый день, Норин!
— Привет, — бодро отозвалась она. — Какие планы на вечер? Ты мне нужен.
Её голос, вероятно, звучал слишком звонко, потому что запала короткая вопросительная пауза, а затем Том осторожно поинтересовался:
— Джойс, что-то случилось?
— Почему должно было что-то случиться? Я не могу просто так признаться тебе, что ты мне важен и нужен?
— Можешь, конечно. Вот только я тебя не первый день знаю. Что такое?
Норин вздохнула, позволяя притворной жизнерадостности вытечь из своего голоса и принимая неизбежное — она была раздавлена. Не убита, может, даже не очень удивлена, но растоптана. Врать самой себе не получалось.
— Давай напьемся, — ответила она глухо. И он согласился. Он раздобыл им столик на втором этаже паба «Харп». Там было тесно и шумно, в комнате был камин и распахнутые окна; протоптанный узорчатый ковер и потертые кожаные английские кресла создавали какую-то особую атмосферу старинного джентельменского клуба, где вместо пива наливали виски, было разрешено курить сигары, женщины не были вхожи, а официанты носили фраки и черные бабочки.
Высокие спинки кресел ограждали их от остальных посетителей. Когда им принесли по первому бокалу темного «Гиннесса», Том наклонился вперед и спросил:
— Расскажешь?
Норин покачала головой. Остаток дня между звонком Хиддлстону и встречей с ним у входа в паб она провела в неспешной прогулке по Лондону — городу, в котором почти не жила, который не могла назвать домом, но который безгранично любила — и обдумывании произошедшего. Она чувствовала себя одинокой и брошенной, она чувствовала себя обманутой и глупой. А ещё — разочарованной в самой себе. Норин вверила Марко роль некоего якоря, удерживающего её на поверхности реальности, маяка, указывающего путь, алтаря её глупой веры в собственную значимость. Джойс ощущала какой-то невнятный зуд осознания, что она… продешевила. Она никогда не обещала Марко ничего основательного, не произносила вслух лжи о том, что дорожит им, и уж тем более, что любит, не клялась ему в верности, но молча и неотступно её хранила. В то время как Манкузо без зазрений совести утолял свои потребности секретаршей, навешивая на уши Норин итальянские спагетти о чувствах и планах на будущее.
Том пожал плечами, принимая такое поведение Джойс, и попробовал завести отвлеченный разговор, но Норин резко его оборвала:
