— Нет, замолчи. Замолчи! Я не хочу сегодня слышать мужской голос, ладно?
Хиддлстон насторожено нахмурился, в его глазах полыхнуло волнение, и Норин приготовилась снова отбиваться от расспросов, но он не стал наседать и после короткой паузы скорчил манерную гримасу и, комично вскинув руки, пискляво заговорил, имитируя женский голос:
— Хорошо, ладно. А так?
Норин взорвалась хохотом, и компания за соседним столиком оглянулась на них с любопытством.
— Том, ты гениальный, правда. Но, пожалуйста, заткнись. Можешь просто побыть со мной молча?
Он кивнул и замолчал. Он хранил это уютное почти не нарушаемое молчание весь вечер; и когда, заметно опьянев, Норин захотела пойти домой пешком, а он вызвался её провести, он тоже уважительно молчал; и молчал очень внимательно, с сопереживанием во взгляде и с жаром в ладони, сжимающей её пальцы, когда Джойс, рассматривая причудливый танец отражающихся в водах Темзы огней, сухо проговорила:
— Марко трахался со своей секретаршей за моей спиной.
Хиддлстон выслушал её, не проронив ни слова, ни звука, а когда они оказались у подъезда её жилого комплекса, крепко обнял и, уткнувшись носом ей в темечко, долго не отпускал. Поднявшись в квартиру, Норин чувствовала на своей одежде его мятно-сосновый запах, на плечах тяжесть его рук, а внутри — облегчение.
***
Воскресенье, 8 ноября 2015 года
Гонолулу, остров Оаху, штат Гавайи, США
Его прооперировали в среду, в пятницу вечером уже выписали из больницы и перевели в отель через дорогу, в субботу утром на телефоне вместе со ставшим уже привычным сообщением от Норин Джойс: «Как ты себя чувствуешь?» — его ждало и «Я прилечу к тебе завтра». Час назад она написала, что уже приземлилась.
Том протер шею мокрым полотенцем и бросил его в раковину. Он отчаянно мечтал о душе, но тот был непозволительной роскошью. Мочить швы и повязки пока запрещалось, да и движения давались ему нелегко. Подвешенная правая рука онемела, ощущалась холодной и тяжелой; в плече пульсировала горячая тупая боль, она растекалась на грудь, к ребрам, в шею и даже в голову, вся правая половина туловища казалась оцепеневшей.
Съемки фильма «Конг: Остров черепа» уже почти месяц проходили во Вьетнаме, и последние недели съемочная группа работала на севере страны, у самого побережья. Том играл бывшего британского спецназовца и следопыта, эксперта в вопросах выживания в дикой, враждебной среде, а потому безостановочно тренировался. Он имел весьма ясное представление, насколько мускулисто должен был выглядеть его персонаж, а кроме того, выполнял все трюки сам, что тоже требовало недюжинной физической подготовки. Потому Хиддлстон каждый день просыпался в четыре часа утра и до рассвета истязал себя в тренажерном зале и на пробежках по непростой вьетнамской пересеченной местности. В то утро он не выполнял ничего такого, чего не делал прежде: поднимал штангу незначительно увеличенного веса под чутким присмотром персонального тренера. Он выполнял четвертый или пятый подход на бицепс, когда грифель прокрутился в вспотевшей ладони и едва не выскользнул, Том как-то неловко его перехватил, и одно короткое движение кистей и пальцев отдалось вспышкой невыносимо острой боли в плече. Том вскрикнул и выронил штангу. Тренер предположил разрыв мышцы, в больнице этот диагноз подтвердили, наложили фиксирующую эластичную повязку и прописали покой, мазь и обезболивающее. В тесном расписании съемок ему выделили несколько дней отдыха, но лучше Тому не становилось: плечо отекло и болело, по нему растеклась темная гематома, рука саднила и почти не двигалась, препараты не действовали. При повторном осмотре врач в частной вьетнамской клинике констатировал — нужна операция. Нанятая киностудией страховая компания, проводившая медосмотр перед запуском проекта и покрывающая все вынужденные медицинские траты, настояла на больнице в штатах, и ближайшим клочком американской суши оказались Гавайи.
Так Том попал в вынужденное заточение в небольшом отельном номере с двумя кроватями — на одной из которых он спал, а на второй хаотичной грудой валялись его вещи — балконом и видом на пляж. Он часами лежал в кровати, смотря фильмы и читая, измерял комнату шагами, гипнотизировал взглядом фигурно расставленные на столе сладкие батончики, шоколадные плитки и соленые орешки, смотрел в потолок, в окно, в экран лэптопа, пытался спать. Он сходил с ума от скуки и боли и теперь не мог дождаться, когда наконец приедет Норин. Хоть поначалу её отговаривал. У Джойс в Лос-Анджелесе в самом разгаре было продвижение фильма «Сестра», она сутками пропадала на интервью и съемках телепередач, он не хотел её отвлекать, но в телефонном разговоре субботним вечером она, уставшая, но решительная, отрезала:
— Боже, да ты там один-одинешенек на чужом острове, дрейфующем посреди бесконечного Тихого океана! Я тебя на произвол судьбы не брошу. Завтра утром прилечу, и это не обсуждается.
