Девочка заплакала, но что-то подсказало, что эхо, которое она услышала, принадлежало не ей. Казалось, наверху плачет кто-то еще. Внезапно ей перестало хватать воздуха, и, не успев еще ничего понять, она громко застонала. Ида сложила ладони и принялась молиться так же, как уже делала много раз, но теперь она молилась о том, чтобы избавление пришло быстро, очень быстро, потому что она не выдержит здесь больше ни секунды. Может быть, она сейчас откроет глаза и увидит в дверях маму, вдруг мама пришла ее забрать. Но она была совсем одна. Девочка попыталась еще раз, сжала руки так сильно, что ей стало больно, но ничего не произошло. Нижняя губа задрожала, она попыталась сдержать слезы, но все-таки заплакала снова. Всхлипы казались чужими, и она подумала, что, наверное, это оттого, что раньше ей никогда не было так страшно. Раньше, когда она плакала, то представляла себе стеклянный стакан, иногда полный, иногда не до конца — и плакала до тех пор, пока не выплакивала его целиком. В этот раз стакан был полон до краев, и она выплакала его до последней капли.
Живот сводило от спазмов, бутерброд притягивал взгляд. Мама говорила, что, возможно, когда-нибудь она перерастет свою аллергию, а ведь она очень выросла с тех пор, когда последний раз пробовала шоколадную пасту из магазина. Девочка провела пальцем по шоколаду и жадно посмотрела на ставший коричневым кончик пальца. Живот снова скрутило. Если она лизнет пасту, ничего ведь не случится? Как только она высунула язык, то увидела перед собой полный отчаянья взгляд матери. И быстро вытерла палец о платье.
Она встала и взглянула на единственное в комнате окно. Оно было узким и находилось под самой крышей. Ей удалось разглядеть только голубое небо. Она забралась на кресло, держась за стену. Ноги дрожали, но она вытянулась насколько могла и достала пальцами до окна. Ее роста не хватало для того, чтобы его открыть. Полки над диваном доходили до короткой стены. Если у нее получится залезть на среднюю, она сможет дотянуться до окна. Она откроет его и убежит, и попросит помощи у первого встречного. Девочка пододвинула кресло поближе и встала на подлокотник. Ноги все еще дрожали, но кресло казалось устойчивым. Она попыталась встать на спинку. Стоя так, лицом к стене, она почувствовала, что больше не одна в комнате. Он что, стоял в дверях и наблюдал? Ей показалось, что она чувствует его запах, и она замерла в ожидании, когда его рука опустится на ее спину. Она забралась на полку и наконец оглянулась. Его не было.
Между полками было достаточно места, чтобы встать на колени, теперь она забралась достаточно высоко, чтобы увидеть что-то еще, кроме неба. Но легче от этого не стало. Вокруг были только деревья, ничего кроме деревьев.
Она снова услышала мяуканье, подползла поближе к окну и увидела маленькие пушистые тельца. Под окном была небольшая яма, сверху затянутая сеткой. И там были котята — по крайней мере, она решила, что это котята, потому что ей удалось разглядеть только маленький кусочек шерсти. То есть она все-таки была не одна — от этого стало немного легче.
Она осторожно слезла с полки. Еще раз голодным взглядом посмотрела на бутерброд и вдруг снова услышала скрип. Она остановилась и прислушалась. Неужели звук раздается из соседней комнаты? Она встала на колени в углу. Сквозь стену она услышала, как что-то бьется и крутится, к этому звуку примешивался стон. По бедрам снова побежала жидкость. Она задрожала и бросилась к другой стене. Здесь была еще одна девочка, и в данный момент она металась, пытаясь выбраться из веревок, которыми была связана.
Эмилия Санде чувствовала себя ссохшейся. Как и земля вокруг. Листья на деревьях сморщились, редкие травинки ломались при малейшем прикосновении. Фермеры жаловались на ущерб. Некоторые привозили воду в больших автоцистернах для удобрений, остальные удовлетворялись составлением требований о компенсации, словно деньгами можно было подкупить природу.
Эмилия сидела и смотрела на то, что лежало на дне лесного озера. То, что произошло, изменило ее как человека. Но не только это. То, что случилось через год, также наложило свой отпечаток.
