— Если честно, не знаю. Он был там, чинил ей крышу, потратил на это на день больше, чем ожидалось. Вот, в общем-то, и все.
— Ты шутишь?
— Это вкратце. Ярле Утне не проявлял никакого явного интереса к девочке, по крайней мере, так я понял из всего этого рассказа.
— Но?
На другом конце провода прозвучал тяжелый вздох.
— Женщина не в себе. Мне кажется, из-за тоски по дочери. В комнате девочки все эти годы ничего не трогали.
— Если живешь воспоминаниями, лучше оставить все как было.
— Не знаю… Она мало что сказала, и все-таки я почти убежден, что ее дочь забрал Ярле Утне. И она это знает.
— Как это?
— Можно многое сказать и без слов. Она, кажется, отказывается принимать тот факт, что ее дочь мертва, и поэтому не хочет видеть очевидную связь. Возможно, она чувствует себя виноватой в том, что наняла осужденного насильника. Он дешево стоил, но обошелся ей потерей самой главной драгоценности в жизни.
— И что теперь?
— Не знаю. Мы движемся медленно, слишком медленно. Боюсь, мы приближаемся к критическому моменту.
— Мы давным-давно его прошли, — сказала Гюру, прежде чем положить трубку. Она сбросила со стола папку с бумагами и громко выругалась. Перед ее глазами предстал проповедник, скользкий как угорь, нарочито спокойный, слепо верующий в собственный дар свыше. Без малейших колебаний он проник в ее жизнь, заглянул в ее душу.
Наглость, не знающая границ. Наглые люди часто соглашаются на что угодно. Снова зазвонил телефон. В этот раз звонил полицейский из участка в Тромсё.
— К сожалению, на поиск пришлось потратить больше времени, чем я думал. Сегодня воскресенье, понадобились обходные пути.
— Понимаю.
— Эйнар Халворсен родился и вырос на острове Рингвассёй.
— Да, мы знаем.
— У него были две сестры — Ракель и Леонора. Одна на два года старше, вторая на четыре. Родители относились к общине лестадианцев****, по крайней мере, отец занимал в ней одну из центральных позиций. Эйнару довольно рано поручили отвечать за детскую группу, и он выступал с проповедями уже в пятнадцатилетнем возрасте.
— Промывание мозгов в чистом виде.
— Возможно. Он женился на семнадцатилетней Ребекке Олдерскуг.
— Подростковый брак.
— Это вы сказали. Поработал в разных местах в округе…
— Да, у меня есть его трудовая книжка.
— Хорошо. Активно участвовал в жизни общины до тех пор, пока не уехал в Анденес в двадцать три года. Дальше, я думаю, вы вполне можете выяснить то же самое, что и я, но я поговорил с одним человеком, который ходил в ту же молодежную группу, что и Халворсен. Его зовут Юханнес Эдварсен, и он все еще член общины. Напрямую ничего плохого о своем друге детства он не сказал, но кое-что интересное прозвучало.
— Расскажите!
— В свое время Эйнар Халворсен основал собственную общину, где проповедовал за пределами лестадианского учения[4].
— У этой общины было название?
— Они называли себя
Как и у Рино, интуиция подкреплялась фактами. Эйнар Халворсен тем или иным образом замешан в исчезновении дочери. И все же кое-чего Гюру не видела. Той самой взаимосвязи, которая, как она очень надеялась, совсем скоро должна была проявиться.
Он включал разные радиоканалы, чтобы слышать все новостные выпуски. Каждый раз упоминался мужчина с рюкзаком — теперь с дополнением о том, что рюкзак не относился к массовому производству. И да, и нет. Он просто его немного удлинил. Он знал, что единственными, кто видел его вблизи, была пара туристов на пристани, но вот в чем он действительно был профессионалом, так это в определении национальности летних туристов. Французы, без сомнения. И вряд ли они слушают норвежские новости. Но он не чувствовал себя в безопасности. Он ведь прошел расстояние в несколько километров.
Он открыл кухонный шкафчик и достал болеутоляющее, которое прописал врач. Боль не пульсировала, как когда болит голова. Она терзала его, грызла, словно крыса, изнутри. Теперь-то он понял, почему врач настоял на назначении препарата. «Станет хуже», — сказал он, распечатывая рецепт и не обращая внимания на протесты. И действительно стало хуже. Еще неделю назад боль можно было сравнить с сильными спазмами живота. А теперь у него перехватывало дыхание.
