— Я не видел ее с того раза. Но тогда я видел ровно то, что видел.
— Вы не в своем уме.
— Нет, Гюру Хаммер, я в своем уме. Каждое слово, которое я вам сказал, абсолютная правда. Как и то, что пока еще не сказано между нами.
Она сглотнула.
— Ида скоро придет, — прошептал он. — Это будет день радости. Для всех.
— Эмилия, — начала она, но голос подвел.
— Однажды, следователь Хаммер, вы поймете.
— Вы же понимаете, что я не могу вас отпустить?
Ее голос звучал совсем не так, как должен звучать твердый голос служащего полиции, в нем были нотки неуверенности и сомнения.
Он наклонился ближе. Со своими узкими плечами он напоминал нескладного подростка, а костлявое лицо было похоже на лицо истощенного военнопленного.
— Неважно, где я буду сидеть — здесь или в участке под арестом, вы просто лишите меня возможности обнять дочь, когда она вернется. К тому же Ребекка близка к срыву. А от ваших подозрений легче ей не становится.
— Все указывает на вас.
— Вы позволяете ослепить себя. Именно поэтому.
— Ваша племянница.
— Ваша ноша мешает вам.
Грубый комментарий застрял на языке.
— Вам нужно кому-то довериться.
— Неужели вам?
Он пожал плечами:
— Я умею слушать.
Она хмыкнула.
— Оттого, что вы боретесь с собой, становится только хуже.
— Вам не избежать наказания.
— Никто из нас не избежит наказания.
— Что вы имеете в виду?
— Мы — продукт наших мыслей. Ничто другое не влияет на нас так, как наши тревоги. Я со своими справился. Я верю интуиции и тому, что вижу. Ида вернется домой.
Ее тело обмякло.
— Гюру Хаммер…
— У меня есть сводный брат, которого я никогда не видела. Я даже не знаю, кто он, и не знаю, хочу ли узнать. — Слова лились сами собой.
— Что вам помешало?
— Послушайте, я…
— Он лишь начало.
— Начало?
— На пути к покою.
В глазах у нее потемнело. Ей показалось, что Ребекка Халворсен метнулась к открытой двери гостиной, но она не была в этом уверена. Сейчас она вообще ничего не могла сказать точно. Она создала себе картину того, как молодой Эйнар Халворсен, стремясь заставить верующих упасть к его ногам, похищает свою племянницу и держит ее в каюте «Хуртируты». Сара Санде в версию не укладывалась. Никаких пророчеств о ее возвращении, никакого счастливого воссоединения. Именно из-за нее Рино уцепился за версию о педофиле. О преступнике, который сначала раскаялся, а потом осуществил задуманное. И все-таки. Все сходится. «Хуртирута». Юный чистильщик картошки, катающийся туда-сюда. Младший кок. Господи!
Дрожащими руками она достала телефон и набрала номер Рино. Через некоторое время он ответил.
— Где ты?
— Стою и смотрю на то, что очень похоже на пустой дом.
— Это не он. — Гюру встала и вышла из гостиной.
— А?
— Подожди. — Выбегая под дождь к машине, она прижала телефон к куртке. — Это не Симон Бергхейм.
— Почему?
— Потому что он тоже работал на камбузе. Во время стоянок коки заняты. Это кто-то другой.
Ида достала с полки двух солдатиков и сжала их в ладонях, готовая ударить, если зверь приблизится. Хотя она и не видела его уже некоторое время, но слышала быстрые всплески воды — такие же, как когда она плескалась в ванне.
Девочка регулярно ударяла солдатиками по теням в воде, но из-за разлетающихся брызг теней становилось больше, казалось, что в воде уже не один зверь, а много.
Она попыталась представить себе технику плавания: гребок ладонями, подтянуть к себе ноги. Снова и снова. Двенадцать гребков. Столько она смогла сделать самостоятельно, без того чтобы родители поддерживали ее под живот. Двенадцать гребков в комфортной теплой воде. Здесь же вода была ледяной. Ноги уже онемели от холода. Перед ней проплыл стол, а тарелка со сладостями покачивалась на воде у двери. Телевизор ушел под воду почти полностью, большинство книг плавали вокруг. Она устала, очень устала, и все-таки держала солдатиков в руках, готовая ударить.
Ида снова и снова видела зверя, но стоило ей моргнуть, как он исчезал. Девочка стояла на диване по колено в воде, и ей постоянно приходилось прислоняться к стене. Если она упадет, ей придется выпустить солдатиков и сосредоточиться на гребках. И тогда она попадется в лапы к зверю. Ида вздрогнула, представив прикосновение мокрой шкуры к голой коже.
— Мама! Приди прямо сейчас! — она обещала себе не плакать, но не удержалась. И снова представила себе мать. Мама тоже не могла сдержать слезы. Они теряли друг друга навсегда и плакали вместе.
— Здесь чудовище, мамочка, оно плавает в воде. А я ведь умею… — сопли смешались со слезами. — Я умею делать только двенадцать гребков. — Она сильно зажмурилась, чтобы остановить поток слез, и ударила вслепую на случай, если зверь был близко.
— Мамочка, приди! Иначе я уто… — она не могла произнести это слово. От одной мысли у нее перехватило дыхание.
