По пшеничным полям прошел огонь, который обуглил землю и уничтожил весь урожай, а по пастбищам были разбросаны туши зарезанных коров, овец и коз. Тот, кто это сделал, не собирался угонять скот, а только посеять смерть и разрушение, и потому позволил своим воинам допьяна напоить свои клинки кровью моих людей. Это не было обычным нападением. Это было истребление всего живого.
Я пришел к развалинам, когда-то бывшим домом священника.
— Отец Эрхембальд, — позвал я. — Эдда!
Ответа не было. Аптекарский огород был вытоптан, овощи вырваны из земли. Крышу сорвали со стропил, прежде чем поджечь дом, повсюду валялись пучки соломы. Люди часто прятали между слоев соломы кошельки с серебром и другие ценные вещи, без сомнения, грабители надеялись здесь что-то найти. Не думаю, что преуспели в этом. В отличии от некоторых известных мне священников, отец Эрхембальд не стремился к накоплению богатства. Вряд ли он смог заплатить выкуп за свою жизнь и, скорее всего, разделил судьбу своей паствы.
Церковь пострадала так же сильно, как все дома в Эрнфорде. От нее остались только камни фундамента и нижнего яруса; все остальное, от настенных полотнищ, защищающих зимой от сквозняков, до вышитых алтарных покровов, было либо разграблено, либо предано огню. Не осталось ни позолоченного креста, ни подсвечников, ни дароносицы с серебряными накладными пластинами, изображавшими диких зверей, где священник хранил тело Господа нашего — все эти вещи, как правило, всегда стояли на алтаре.
Люди не могли сотворить такое, то были безбожные твари, дети самого Сатаны, извергнутые из адского пламени, чтобы сеять ненависть и разрушение на земле.
Это было слишком даже для меня. К тому времени, когда я добрался до вершина насыпи, у меня почти не осталось слез, чтобы оплакать мой дом. Почти утратив сознание, волоча ноги, я кое-как дотащился до проема в частоколе, где когда-то были ворота. Ветер швырнул мне в лицо пригоршню пепла вместе с едким запахом, слишком хорошо знакомым, от которого у меня мгновенно скрутило живот. Вонь горелого мяса. Одинокая курица в напрасном поиске зерна пыталась что-то выклевать из грязи на дороге; здесь не осталось никого, чтобы накормить ее. Подойдя ближе, я заметил тонкие пряди серого дыма, совсем слабые, едва заметные, поднимавшиеся над тлеющими обломками бревен там, где раньше стоял мой зал. Должно быть, это случилось всего несколько дней назад. Если бы я выздоровел быстрее, если бы раньше покинул дом валлийца и его дочери, если бы меньше плутал по холмам, я мог бы быть здесь, чтобы предотвратить весь этот ужас и защитить тех, за кого отвечал перед Богом. Даже если бы у меня не хватило сил, лучше бы я погиб, чем стал свидетелем их гибели.
Это был не первый сожженный зал на моем веку. Но совсем другое дело — стоять на пепелище собственного дома. Я старался не думать о пламени, стремительно растекающемся по соломенной крыше, о панике, когда крыша начала проваливаться внутрь, и огненное кольцо окружило находящихся внутри людей. Я пытался не думать о запахе горящих волос и плоти, о невыносимом жаре, отнимающем разум, о клубах густого черного дыма, заполняющего все пространство от стены до стены до тех пор, пока задыхающиеся и захлебывающиеся от кашля люди, не бросались к дверям, чтобы напороться на заостренную сталь вражеских клинков, ожидающую их снаружи. Огнем и мечом: так истребляли друг друга люди здесь, на острове. Так погиб мой первый господин, а с ним и многие другие, которых я когда-то знал.
Я видел слишком много подобных картин, чтобы изгнать воспоминания о них из моего разума. Даже закрывая глаза, я не мог избавиться от зрелища оранжевых языков, лижущих небо, столбов дыма и снопов вздымающихся вверх искр, от лиц людей, напрасно зовущих меня на помощь. И я всей кожей чувствовал их боль.
Я бродил среди развалин.
Одна часть меня хотела бы как можно скорее покинуть эту долину, уйти подальше отсюда. Но другая не могла принудить меня оставить то единственное в моей жизни место, что я называл своим домом, и эта часть моего существа победила. Я принадлежал этой земле. Мне некуда было идти.
Сраженный горем, я бесцельно шатался от одной сгоревшей хижины к другой, называя по именам их владельцев в надежде, что среди руин остался кто-то живой. Всегда остается маленькая надежда, и я полагал, что некоторым, возможно, удалось бежать; по последним подсчетам управляющего в Эрнфорде было больше сорока душ, я не насчитал столько тел. Может быть, Леофрун осталась жива и здорова, хотя я не знал, где ее искать. Правда, то была слабая надежда. Скорее всего, враги забрали ее вместе с остальными женщинами, чтобы сделать своей игрушкой и, натешившись, бросили умирать где-нибудь на дороге. Я даже не хотел думать, что ей довелось испытать.
Я больше не вспоминал о еде, но даже если среди развалин и осталось что-нибудь, я не хотел есть. Я больше мечтал упасть на землю и заснуть, бежать из этого мира хоть на несколько часов в уповании, что когда проснусь, все станет прежним, таким как было в моих воспоминаниях, хотя в душе понимал, что надежда эта напрасна.
