Рядом со священником стоял мельник Нортмунд со своей пухлой женой Годе, пивовар Беорн с дочерью и двумя маленькими сыновьями, несколько крестьян — Редвульф, Элред, Кевлин, Дэйрик и Одгар — кто-то с семьями, кто-то без. Их лица были исполнены радостного удивления, когда они вскочили на ноги и бросились мне навстречу. На краткий миг надежда вновь вспыхнула в моей груди, когда я подумал, что Леофрун может оказаться среди них, но когда они окружили лошадь, и Эдда помог мне спуститься с седла, она быстро погасла. Моей Леофрун здесь не было.
— Где она? — спросил я, тревожно обводя их взглядом, вытягивая шею, чтобы заглянуть за их головы на случай, если она стоит позади. — Леофрун с вами?
Сначала никто не хотел ни говорить, ни даже встретиться со мной взглядом. Глубоко в душе я уже знал причину их молчания, но еще не мог в это поверить. Нет, пока кто-то не скажет о ее смерти вслух.
— Кто-нибудь, скажите мне, — потребовал я по-английски, чтобы все могли понять меня. — Где она? Нортмунд? Одгар?
Ни один не ответил. Ни Кевлин, ни Беорн, все они опустили глаза. В конце концов отец Эрхембальд нарушил молчание, глядя на меня с грустью и сочувствием.
— Мне очень жаль, Танкред. — Его голос звучал мягко, но мои уши были глухи к утешениям. — Здесь все, кто остался.
— Нет, — я покачал головой, не желая слушать. — Вы лжете. Неправда. Не может быть.
Я замолчал, не зная, что еще сказать. Голова кружилась. Этого не могло случиться. Ведь я опоздал совсем немного. Сначала Освинн, а теперь, спустя всего один год, Леофрун: их жизнь оборвалась по моей вине.
— Она теперь рядом с Богом, — произнес священник, ласково кладя руку мне на плечо. — Ее душа пребывает в мире.
Леофрун была моей самой большой драгоценностью, дороже горы сверкающих рубинов и серебряных пенни, блистающих мечей и лучших боевых лошадей. Дороже земли, титулов и славы. Я с радостью отдал бы все, чем владел, чтобы она могла жить, чтобы я мог обнять ее еще раз, последний раз. Мысль, что я никогда больше не увижу ее лица, не коснусь щек, не смогу погрузить руки в темно-рыжие кудри, была невыносимой.
— Это сделали люди Бледдина, да? — спросил я, сжимая кулаки. — Это они убили ее?
Эрхембальд взглянул на Эдду, а тот ответил просто:
— Валлийцы сравняли с землей Эрнфорд, милорд, но они не убивали Леофрун.
Я смотрел на него, ничего не понимая.
— Что же тогда?
— Это случилось через две недели после вашего с лордом Робертом отъезда, — сказал Эрхембальд с тяжелым вздохом. — Роды начались раньше срока, посреди ночи. Я бросился в зал и постарался сделать для нее все, что мог, но она потеряла слишком много крови в этом испытании и вскоре умерла с вашим сыном на руках.
С моим сыном. Я боялся спросить о нем, уже зная, что и этот последний проблеск радости будет украден у меня. Но я должен был знать.
— Что с ним? — тихо спросил я. — Он выжил?
Священник покачал головой.
— Он был слишком мал, слишком слаб. Он прожил достаточно, чтобы я успел окрестить его, прежде чем его душа покинула этот мир. Мы похоронили его вместе с матерью на кладбище.
— Как его назвали?
— Имя выбрала Леофрун. Она назвала его Бадероном.
— Бадерон, — повторил я чуть слышно. — В честь моего отца.
Она могла выбрать английское имя, которое что-то значило для нее и дало бы ей немного утешения в ее последние минуты. Вместо этого она до последнего вздоха думала обо мне и моих желаниях.
Женщина, добрее и нежнее которой я не знал. И вот теперь она присоединилась к Турольду и Бартвалду, Снокку и Снеббу, Гарвульфу, Хильд и всем остальным.
Леофрун ушла, и без нее я чувствовал себя затерявшимся в темноте отчаяния.
Как будто густой туман заволок мои глаза: черней самой темной и длинной ночи, без единого проблеска тепла и света, так что я мог только в бессилии молиться и, почти не веря, надеяться, что когда-нибудь найду выход из этого холода и отчаяния. Чувство одиночества, охватившее меня, было даже сильнее того, что я знал, лежа в луже мочи на ледяном полу моей тюрьмы в Матрафале, и никто, ни священник, ни Эдда не могли отвлечь меня от моего горя.
Я надеялся, что оставив Леофрун в Эрнфорде, не взяв ее с собой в поход, я уберегу ее от участи Освинн. Но ее постигла иная судьба, от которой я не смог бы ее защитить, даже если бы не выпускал ее холодеющего тела из своих объятий. Здесь некого было обвинять, некому мстить, некого преследовать до самого края земли, чтобы заставить заплатить за пролитую кровь. То была Божья воля, напомнил мне Эрхембальд, или как говорят на своем языке местные жители, Wyrd. Судьба. Была некая причина, по которой Бог забрал ее у меня, даже если ни один человек на земле не мог уразуметь, в чем заключается эта причина. Это было слабое утешение, так я и сказал священнику, добавив, наверное, еще много чего неподходящего для его ушей. И все же, он был терпелив со мной, и объяснял мне, что со временем боль утихнет, а когда наступит конец наших дней, мы вступим в царство Божье, чтобы навсегда воссоединиться с нашими любимыми.
