Как бы искренне он ни говорил, его слова не могли развеять моей печали. Слишком много смертей лежало на моей совести: мужчин и женщин, которые, возможно были бы живы, если бы я не оставил их. С каждым днем этот перечень, казалось, становился все длиннее и длиннее.
Но вместе с тем как день перешел в ночь, и в костер были брошены новые поленья, новая решимость возгорелась в моей душе. Даже если Бледдин с Эдриком не были виновны в смерти Леофрун, они должны были ответить за все остальное. Они лишили меня кольчуги, меча и гордости, убили моих товарищей и сожгли мой дом. Я не мог простить им всего этого.
Под руководством Эдды люди устроили себе грубое убежище, установив ветви деревьев вокруг пузатого ствола дуба и накидав поверх них охапки папоротника, чтобы не пустить внутрь дождь и холод. Беорн и Нортмунд остались следить за огнем, а все остальные улеглись на каменистую землю, чтобы попытаться отдохнуть. Все, кроме меня. Мой мозг лихорадочно работал; я думал о том, с чего начать следующее утро, как посеять ужас в сердцах наших врагов, как заставить их страдать после всего, что они сотворили с нами.
Мы вышли, как только в кронах деревьев зазвенели птичьи голоса. Восемь мужчин, пять женщин, шестеро детей, священник, три лошади и я. Все, что осталось от некогда гордой усадьбы Эрнфорд.
По пути я рассказал им обо всем, что произошло со мной после отъезда: о нашей экспедиции за Вал Оффы, о битве при Мехайне, нашем возвращении, а затем побеге из Шрусбери; о том, как я попал в плен к Бледдину, и как потом мне удалось бежать. Некоторые части истории я упустил: какие-то события казались мне такими давними, что уже изгладились из памяти, но кое-чем я делиться не захотел, тем более, что гордиться тут было нечем. И мой спор с Беренгаром был одним из этих упущений. Какими мелкими и глупыми казались эти дрязги после всего, что случилось.
Когда мы приблизились к Эрнфорду, я велел всем остановиться на отдых, а сам вместе с Эддой поехал вперед на двух верховых, которых вместе с моим жеребцом ему удалось спасти из конюшни. Вид сгоревших домов и запахи тления переносить было не легче, чем накануне, но мы сделали широкую дугу, и дальше я старался не отводить взгляда от дороги на Red Dun. Вороны с дружным карканьем разлетались с нашего пути, кружили над головой, внимательно рассматривая двух всадников обсидиановыми бусинками глаз.
— Не нравится мне все это, — Эдда перекрестился, когда мы начали подниматься к вершине Красного Холма. — Это злое место, милорд. Зачем мы идем сюда?
— Ты сам знаешь, — ответил я. — Мы не уйдем отсюда, пока не заберем то, зачем пришли.
Не обращая внимания на бормотание англичанина, я ехал молча, пока мы не поднялись по крутому каменистому склону к перелеску, а оттуда вдоль хребта к площадке, где над долиной стояли каменные стражи. Некоторое время я шарил в траве, пока не нашел моего маленького друга, скользнул ладонью в зазор под его нижней гранью, а потом с помощью Эдды поднял и откинул в сторону.
Враг не нашел моего клада, с облегчением понял я. Все здесь лежало именно так, как я оставил несколько месяцев назад.
Эдда удивленно присвистнул, заглянув в яму. Он знал, что я иногда приезжаю сюда, но, скорее всего, не догадывался, как много серебра и золота удалось мне скопить за несколько последних месяцев.
— Сколько из этого вы собираетесь забрать с собой? — спросил он.
— Все, — ответил я. — Мы сюда больше не вернемся.
Мы достали седельные сумки с монетами, языческими кольцами со странными надписями — я сразу надел их на пальцы — и двумя позолоченными брошами. Я понятия не имел, сколько все это могло стоить, но считал, что должно хватить на десяток сильных боевых коней, после чего останется достаточно, чтобы купить щит и копье для каждого мужчины, женщины и ребенка в нашем отряде. Из трех саксов я отдал один англичанину, другой взял себе, а третий положил вместе с серебром, решив позднее отдать одному из оставшихся мужчин. Скорее всего, Одгару: он был самым молодым и сильным из всех, и мог оказаться полезным рядом со мной в драке.
Оставался еще меч, последний из трех, когда-либо принадлежавших мне, и на сегодняшний день единственный. Его дал мне отец Роберта, Гийом Мале, когда я поступил к нему на службу год назад. И хотя после неприятного дела с его предателем-капелланом он освободил меня от клятвы, но так и не попросил вернуть клинок. Пожалуй, я без сожаления расстался бы с этим мечом, потому что он служил мне напоминанием о тех временах, со всеми предательствами и обманом, которые сопровождали мою службу. По этой же причине я перестал им пользоваться, вот почему он отдыхал в земле столько месяцев. Теперь тот факт, что я не продал его, казался мне благословением. Может быть, я догадывался, что еще придет время, когда он снова послужит мне.
