Я застегнул пряжку ремня на поясе, молча посмотрел вниз на долину и на Эрнфорд, и помолился про себя, чтобы когда-нибудь увидеть его снова. Но даже когда мы начали медленный спуск с горы, меня не покидало ощущение холода, как будто я простился с этими местами навек. Может быть, то, что я сказал о кладе и тайнике на холме, имело отношение ко всему окружающему миру: истина, которую я не желал признать, но в глубине души чувствовал ее бесповоротность.
Эта истина состояла в том, что нам никогда не суждено было вернуться в Эрнфорд.
Мы шли по этой выжженной и обезлюдевшей земле, стараясь как можно дальше держаться от главных дорог, но в то же время высматривая любые вооруженные банды, которые могли рыскать по стране. Столбы дыма поднимались над горизонтом, где огонь пожирал другие усадьбы, и мы заранее сворачивали в сторону, на случай если там еще таился враг. Даже издали было видно, что они не пощадили ни одного дома, ни одного животного, ни одной живой души. Пшеничные поля лежали почерневшие, пастбища безмолвные и пустые. Там, где раньше слышалось блеяние овец и мычание коров, царила мертвая тишина.
— Crung on walo wide, — пробормотал Эдда, когда мы огибали окраины одной такой усадьбы, — cwoman wold agas, swyite all fornom sec grofrawera…
Что-то в этих словах показалось мне знакомым.
— В битве полегли могучие воины, — произнес я, напрягая память. — Потом пришла чума, и смерть увела всех храбрых мужей…
Он бросил на меня удивленный взгляд.
— Вы знаете, милорд?
— Нет, — ответил я. — Ты повторял это, когда лежал без сознания под действием макового настоя. Эрхембальд подумал, что это могут быть строки из Писания, но только не мог определить их происхождения.
— Не из Писания, — торжественно сказал он, опуская глаза вниз. — Это строки из одной старинной песни, которую пела мне мать, упокой, Господи, ее душу. Она слышала их от своего отца, а тот, в свою очередь, от своего, и так она передавалась в моей семье из уст в уста в течении многих поколений. Я не знаю, кто первым сложил эти слова, но никогда в жизни не забывал их. Иногда я думаю о всех тех, кто погиб у меня на глазах, и эти строки приходят мне на ум.
Смерть увела всех храбрых мужей. Я подумал о Серло, Понсе, лорде Роберте, от души надеясь, что они еще живы, что смерть не увела их вместе с моими бесстрашными товарищами-воинами.
И все же я чувствовал, что англичанин что-то недоговаривает, он намекал на некую тайную рану, о котором никогда не говорил открыто. Со своей стороны я никогда не пытался влезть к нему в душу, но сейчас, когда я больше чем когда-либо нуждался в надежных и сильных людях, это казалось мне важным.
— Ты уже был когда-то воином, не так ли? — спросил я. — У тебя есть боевой опыт.
Он не ответил, по крайней мере, не сразу, и некоторое время мы ехали молча. Я увидел собаку, худую и жалкую, которая на руинах своего бывшего дома жалобным лаем звала хозяина. Это было единственное живое существо, кроме зайцев и птиц, которое мы встретили за весь день.
— Вы помните тот день в начале лета, когда пришли валлийцы, и мы преследовали их до самого Вала? — спросил Эдда.
Он и сам знал, что помню, поэтому я молча ждал продолжения.
— Тогда я впервые за последние четырнадцать лет убил человека. — гнев отразился в его глазах, побелевшие пальцы сжались в кулаки. — Я не хотел делать это тогда, а сейчас убийство нравится мне еще меньше. Да, это правда, что я видел войну, но я не воин.
— И что же случилось четырнадцать лет назад?
Он фыркнул, как будто уже сама мысль о том, что меня могут заинтересовать его горести, показалась ему смешной, но видя мое серьезное лицо, ответил:
— Это история, которую знают очень немногие. Если вы хотите услышать ее, милорд, вы должны пообещать, что не расскажете ее ни священнику ни кому-либо еще.
Я оглянулся. Остальная часть отряда немного отстала от нас, не настолько далеко, чтобы остаться без защиты при внезапном нападении, но достаточно, чтобы не слышать наших голосов.
— Конечно, — сказал я. — Продолжай.
Мгновение он смотрел на меня, как будто прикидывая, можно ли мне доверять, но потом вздохнул.
— С начала того года валлийцы совершали набеги вдоль всей границы, грабя, насилуя, сжигая все совсем как сейчас. Летом наш господин выбрал меня и двух моих братьев Бруна и Тателя идти с ним на военный сбор, объявленный епископом Херефорда Леофрагом, который в то время владел землями в этой части Марки.
— Епископ? — переспросил я. — Что он может знать о войне?
— Очень мало, как довелось мне узнать, — с горечью сказал Эдда. — Насколько я помню, он был злым человеком, чрезмерно любившим вино и очень высокого мнения о своих талантах. При всем своем гоноре полководцем он оказался не лучше меня и моих братьев. Мне тогда едва исполнилось двадцать лет, а им было и того меньше, горячие и нетерпеливые ребята. Из нас троих только я имел представление о верховой езде да кое-каких приемах боя с копьем, но даже я до сих пор не проливал крови.
Он глубоко вздохнул, словно стараясь умерить волнение.
