Теперь это был уже зрелый мастер. Ему принадлежал своеобразный рекорд Гиннесса, как шутили некоторые знатоки: на сценах театров Мексики, Латинской Америки, Европы он сыграл свой моноспектакль «Записки сумасшедшего» более двух тысяч пятисот раз. А потом был создан сценический монолог по рассказу Леонида Андреева «Мысль» и по роману «Бедные люди» Достоевского. Подобно великому польскому режиссеру Ежи Гротовскому, Ансира создал свой «театр-лабораторию». Сам он об этом говорил так: «Я играю монологи. И пусть критики говорят, что это уже не театр, поскольку нет действия, ведь им невдомек, что происходит
Я была знакома с Карлосом. В 1985 году месяца два работала в Мехико и видела его спектакли. А приезд его к нам был особенно дорог для нас с Юрой, потому что его дочь Сельма Ансира, может быть, лучшая или одна из лучших переводчиц в мире русской классической литературы на испанский, давно уже стала для нас с Юрой нашей «мексиканской доченькой».
Карлос приехал в перестроечную Москву, и я по просьбе Сельмы его немного опекала. Он попросил сводить его на могилу Гоголя на Новодевичьем кладбище. Было холодно, моросил противный дождь со снегом. Прошли на старую часть кладбища, к мхатовцам. Вот и скромная могила Гоголя. Почувствовала, что Карлос хочет побыть один. Отошла в сторону. Карлос долго стоял у могилы. Вдруг замечаю: он плачет. Смущенная, боясь показать, что вижу его слезы, отступаю. Но ему не важно, видят его или нет. Он говорит с Гоголем. Он прощается. С Гоголем, с его «сумасшедшим», с театром и с жизнью. Чутье художника сказало ему: скоро все кончится. А ведь он еще не знал, что болен раком.
По возвращении в Мексику он приготовил новый спектакль по пьесе мексиканского автора, «Одинокий волк», о Гитлере. В сентябре дали два представления, но Карлос уже чувствовал себя очень плохо. Неправильный первоначальный диагноз. Рак тазобедренной кости дал метастазы в легкие. Его душил кашель. Правда, на сцене он оживал. Кашель прекращался, он мог дышать без аппарата. Но перед третьим спектаклем 30 сентября 1987 года он вышел на сцену и обратился к публике: «Господа, я уже не могу играть спектакль. Прошу меня простить. Я больше не могу».
Зал встал. Все ему аплодировали. Кричали: «Отдохните… мы придем в другой раз!». Вышел режиссер: «Господа, состояние здоровья дона Карлоса Ансиры не позволяет ему играть. Мы временно прекращаем спектакли и просим зрителей в кассе получить деньги за проданные билеты». Никто не взял билеты обратно. А Карлоса прямо из театра увезли в больницу. 10 октября в 20.45 он умер. Все театры в это время прервали спектакли и сообщили о смерти великого актера Карлоса Ансиры.
Сельма, дочь Карлоса, появилась в нашем доме в конце семидесятых годов. Однажды звонок. Открываю дверь. Передо мной хрупкая красивая девочка с огромными черными глазами и черными смоляными волосами.
– Здравствуйте! Я пришла к Юрию Федоровичу, мы с ним договорились о встрече.
– Его нет, извините, а кто вы?
– Сельма Ансира из Мексики.
– Perfecto, chica, pases y vamos hablar espanol, mientras le esperamos, – перешла я тут же на испанский. – Ты из Мексики? Прекрасно. Проходи, Поболтаем с тобой по-испански, пока его нет.
Болтать нам пришлось долго, а Карякина всё не было и не было. Сельма объяснила мне, что учится на филологическом факультете МГУ и хочет написать диссертацию «Сервантес и Достоевский». Вот почему ей важно поговорить с Карякиным. Ей нравятся его статьи в журнале «Новый мир» и особенно книга «Самообман Раскольникова». В тот вечер ее любимый автор так и не пришел, вероятно, забыл о назначенной встрече, что с ним случалось. Но Сельма ему простила и полюбила его всей душой. Творческая дружба их длилась многие годы.
Достоевсковедом она, слава богу, не стала. Уж очень оно огромное и разношерстное, это племя «ведов» или «едов» Достоевского, как я их называю. Но ее увлечение русской литературой оказалось серьезным и определило ее судьбу.
А началось всё еще в детстве. В доме Карлоса Ансиры много говорили о России. Отец Сельмы был страстным поклонником Гоголя, Достоевского и Чехова. Близкий друг его, кинорежиссер Гонсалес Мартинес Ортега, учился во ВГИКе. За обеденным столом он частенько рассказывал о московских друзьях, музеях, театрах. Отец с другом взялись даже сочинить пьесу о жизни Достоевского.
В нашей черемушкинской клетушке: Николай Шмелев, Эма Коржавин. В дверях Юрий Карякин обнимает свою «мексиканскую доченьку» Сельму Ансиру. 1989
Маленькая Сельма вслушивалась в их разговоры, в загадочные названия русских городов, представляла, как мчатся сани по снегу, и мечтала. А потом решила: выучу русский язык, буду читать Гоголя, Толстого и Достоевского и переведу для папы все, что он захочет. И в 1974 году Сельма отправилась учиться в Москву и стала первоклассной переводчицей.
