Первая моя поездка в Венесуэлу в апреле 1986 года стала провальной. Меня послали от общества «Знание», одну, для лекций и выступлений. Раньше одних лекторов за границу не выпускали. Помнится, в 1978 году мы ехали в Мексику большой группой лекторов общества «Знание», но лекций никаких не было, одни «дружеские встречи». Такой «полунаучный туризм» за государственный счет.
Теперь я ехала одна в незнакомую мне страну. Прямого маршрута не было. Надо было лететь «Аэрофлотом» через Шенон, Гавану, Лиму (Перу) в Каракас. Денег было мало. Нам тогда выдавали билет туда и обратно, паспорт с визой, оплаченной государством, совершенно жалкие «суточные» и еще «транспортные», которые, как предупреждали перед выездом, ни в коем случае нельзя было тратить на такси, а только на общественный транспорт с сохраненным билетом для отчета в Москве.
Вылетала я из Москвы 29 апреля, еще ничего не зная (да тогда никто в Москве не знал) об аварии, которая произошла на Чернобыльской АЭС в ночь на 26 апреля. Там был разрушен четвертый энергоблок и выброшено большое количество радиоактивных веществ. Облако, образовавшееся от горящего реактора, разнесло радиоактивные материалы по соседним странам Европы. Первые сигналы опасности пришли из Швеции, о чем сообщило Би-би-си. А мне перед отлетом успел рассказать об этом мой умный молодой племянник Виктор Зорин, постоянно слушавший «голоса». Я же отмахнулась от очередной страшилки.
Но в Университете Каракаса я поняла, что мне достанется. Да, о начавшейся в СССР перестройке студенты и преподаватели уже знали, она их интересовала, но еще более интересно им услышать от только что приехавшего из Москвы «свидетеля», что произошло в Чернобыле и каковы перспективы ядерной энергетики теперь, после столь чудовищной катастрофы на надежной, как всегда утверждалось, атомной станции. А знала я о катастрофе меньше их. В нашем посольстве, где пришлось отметиться по приезде, никого не было, все праздновали Первомай, да и вряд ли сами посольские много знали, если данные о катастрофе в Чернобыле были засекречены, а в Киеве и в Минске людей вывели на первомайскую демонстрацию.
И только исходя из здравого смысла рассуждала я в своем выступлении о том, что человечеству грозит не только ядерное, но и экологическое самоубийство, что человечество стало технологически смертным, а потому нужно «новое мышление» и диалог в международной политике.
От нервных перегрузок я заболела. Пропал голос, что со мной случалось и раньше во время чтения лекций в поездках по стране. Температура поднялась под 39. Я отказалась от выступлений и с трудом погрузилась в самолет, волоком протащив огромную сумку с научными книжками.
В Лиму прилетели почти в полночь. Все мои немногочисленные спутники – американцы, немцы и латиноамериканцы – практически без таможенного досмотра быстро рассредоточились по ожидавшим их машинам или такси. Я же после тщательного таможенного досмотра (все-таки кто их знает, этих русских, ведь поодиночке они не путешествуют, всегда в делегации, а тут какая-то подозрительная особа, еле на ногах стоит, шатается) вышла в зал аэропорта.
Впрочем, назвать словом «зал» этот барак, продуваемый со всех сторон (в ту ночь случился небольшой тропический ураган), было бы явным преувеличением. И в довершение всего выяснилось, что в столице введено чрезвычайное положение. Очередной военный переворот или его попытка.
Звоню в посольство – никого. Звоню дежурному консульского отдела: «Что мне делать? Мой самолет на Гавану завтра. Где переночевать? Не пришлете ли машину? В какую гостиницу поехать? Можно ли просто переночевать в посольстве?» На все вопросы – знаменитое громыковское «нет».
– Ждите представителя «Аэрофлота»!
– А когда он появится?
– Завтра, перед рейсом.
– Пошли вы все к черту! – в сердцах сказала я (иногда мне отказывают тормоза) и улеглась на полу в обществе не успевших укрыться от ливня местных проституток и наркоманов. Взгромоздилась на чемодан с книгами, больше всего опасаясь, что если засну, у меня тут же украдут сумку с документами. Не повесишь же объявление: «Денег нет, а паспорт советский молоткастый вам не нужен. Мне же без него нет возврата на родину!»
На родину я все-таки улетела. Розовощекий представитель «Аэрофлота» появился за двадцать минут до вылета, провел кого надо в самолет, минуя таможенный контроль и взвешивание багажа. На мои жалкие попытки заявить о своих правах цинично заметил: «Насчет вас никто не распорядился!» Вот и весь сказ.
Юрий Карякин и Наталия Ильина. Наши четверговые посиделки. Москва. 1988
Эту историю я рассказала в тот же год писательнице Наталии Иосифовне Ильиной в одну из наших традиционных четверговых встреч на ее кухне.
