Она рассказывала, что поначалу хотела писать диссертацию по Сервантесу и Достоевскому. Но когда начала читать в подлиннике русских классиков, захотела поделиться этим богатством со своими соотечественниками. Да еще и отец попросил ее пойти в ВААП[65], найти инсценировку по «Бедным людям» и перевести для него на испанский. И вот однажды сотрудник ВААПа, с которым Сельма подружилась, дал ей машинопись, отпечатанную на ротаторе – «Пастернак, Рильке, Цветаева. Письма лета 1926 года».
Сельма перевела эти письма. Книга вышла в Испании в 1984 году тиражом три тысячи экземпляров и быстро разошлась. Помню, моя «испанская мама» Энрикета прочитала ее и попросила найти ей книгу и по-русски. По-русски такой книги не было. Цветаева все еще была закрыта для нас.
В 1988 году Сельма с мужем, виолончелистом Мануэлем, с которым встретилась во время учебы в Москве, и маленьким сыном Давидом переехали в Испанию, в Барселону. Всякий раз, приезжая в Испанию в начале девяностых, а тогда таких поездок у меня было очень много, я встречалась с Сельмой и одно время даже жила в ее скромной и очень славной квартирке прямо у парка Гуэль. Но потом жизнь развела нас. Юра ринулся в политику, потом его инфаркт, операция на сердце в Кельне, долгое выздоровление… К тому же мы перебрались в Переделкино, я ушла из ИМЭМО, многие связи оборвались.
Наша новая встреча произошла в апреле 2002 года, когда мы с Карякиным поехали в Испанию, в Арагон, точнее в городок Тарасону, в Дом переводчика, работать над книгой о Гойе. И сначала завернули к друзьям под Валенсию, известному журналисту Хуану Кобо и его жене, переводчице Людмиле Синянской. И вот туда к нам и примчалась из Барселоны Сельма. Из машины выскочила молодая, веселая, лучезарная девчонка.
– Сельма, дорогая, ты совсем не изменилась!
– Что ты, Ира! Забыла, что Давиду моему уже двадцать лет.
Конечно, объятия, смех, веселье, но и планы, идеи и, конечно, по требованию московского «деда» – отчет о проделанной работе.
Карякин просто таял от счастья, слушая Сельму, а я радовалась за него. Из робкой мексиканской студентки филологического факультета Московского университета вырос переводчик, Маэстро. Она уже перевела «Дневники» Л. Н. Толстого (в двух томах) и его письма, а также письма Ф. М. Достоевского брату Михаилу. Оставаясь верной своей первой любви, Марине Цветаевой, перевела почти всю ее прозу, эссе о писателях, а еще – пьесы А. Н. Островского и наших современников – А. Володина, А. Арбузова, Булата Окуджаву, Людмилу Петрушевскую и даже В. Пелевина.
Снова свела нас Ясная Поляна, вернее, созданный Сельмой Международный семинар переводчиков, который проводится там в августе-сентябре. А возник этот знаменитый семинар так.
Еще работая над переводом «Дневника» Толстого, Сельма сдружилась с директором музея-усадьбы «Ясная Поляна» Владимиром Толстым, праправнуком писателя. И однажды предложила Владимиру Ильичу собрать здесь переводчиков Толстого. Ведь переводчики сродни писателям. Сидят за своим рабочим столом, за компьютером, окруженные книгами, словарями. Но, в сущности, они ведь одиноки. А как нужно порой получить поддержку коллег, обсудить проблемы переводческого ремесла, да просто услышать одобряющее слово! И директор «Ясной Поляны» дал добро на создание на постоянной основе Международного семинара переводчиков. Вот и стали собираться переводчики из разных стран, эти «почтовые лошади просвещения», по определению А. С. Пушкина, в одной яснополянской конюшне. Поначалу это были в основном переводчики именно Толстого. Но постепенно рамки семинара расширились. Теперь разговор ведется о русской литературе в целом.
Признаюсь, меня поразила и очаровала обстановка этого семинара. За свою долгую академическую жизнь была я участницей многих научных встреч и конференций и в России, и в мире, в том числе и знаменитых Международных конференций славистов, которые проводятся в разных странах мира один раз в два года. Но нигде – и это чистая правда – нет того, что в Ясной Поляне, в доме великого яснополянского старца. Здесь царит дух дружбы, приязни, понимания и любви. Собирается большая разноязыкая семья, и всех собравшихся объединяют русский язык, русская культура, та «всемирная отзывчивость», о которой писали Пушкин и Достоевский.
Как бы гордился Карлос Ансира, доживи он до наших дней, своей дочерью, ставшей мастером перевода и мостом культуры между Россией и испаноязычным миром.
