Встречи эти на кухне у Наталии Иосифовны на Аэропорте возникли вскоре после ухода из жизни в 1978 году ее мужа А. А. Реформатского. Ученики и коллеги Сан Саныча (все мы его так называли) решили собираться каждый четверг, как делали они это раньше при учителе. А к филологам и лингвистам присоединились и друзья-литераторы (и не только литераторы) Ильиной. Вот так и сложился наш круг кухонных посидельцев, иногда довольно широкий, иногда донельзя узкий, но живой и преданный Наталии Иосифовне до последних ее дней.
Дом всегда был открыт. К четвергу пеклись пирожки и даже при занятости хозяйки в начале каждой недели раздавался звонок: «Так в четверг я вас жду?»
Собирались мы весело. В холодильнике у Наталии Иосифовны всегда было припасено выпить и закусить. Гости тоже на халяву не рассчитывали, а грамотно «приносили с собой».
Услышав мой рассказ о командировке по маршруту Москва – Гавана – Лима – Каракас и обратно, Наталия Иосифовна возмутилась и со свойственным ей конструктивно-деловым темпераментом тут же намеревалась «дать отпор». Но пружина ее на тот вечер была закручена на другой сюжет. Казалось, мой «отчет» сделан и забыт.
Ан нет! Прошло месяца два-три, и в один прекрасный день меня на работе срочно вызывают к телефону. У нас в те времена был один телефон на весь отдел.
– Да что случилось?
– Тебя спрашивает какая-то очень серьезная и сердитая дама.
Слышу в трубке знакомый голос Наталии Иосифовны:
– Наконец-то! Сколько можно тебя искать по институту!
– Господи, да что случилось?
– Еще не случилось, но случится. Они у меня все попляшут! Действия этих чинуш в Париже так довели меня, что больше молчать не намерена, – грозно закончила она. – А ты немедленно напиши мне на одной-двух страницах отчет о командировке и о том, как наши консульские отделы помогают соотечественникам, научным работникам, передвигаться по миру!
Ослушаться было нельзя. Села за машинку и часа через два отвезла на Аэропортовскую искомый «донос». Он был краток и правдив. Наталия Иосифовна одобрила мой опус и заверила, что использует его в своем фельетоне, а главное, в той бумаге, которую скоро отправит в консульский департамент МИДа.
Фельетон Наталии Ильиной в газете «Известия» о том, как консульские службы гнобят советских специалистов и туристов, застрявших в Париже из-за забастовки железнодорожников, вызвал, как и все ее фельетоны, немалый интерес. Но еще больший резонанс в чиновничьем мире получила та бумага, что послала разгневанная Н. И. Ильина (а в гневе она была страшна!) в МИД.
По письму Н. И. Ильиной было созвано специальное совещание, на которое были вызваны работники консульских отделов. Кто не сумел приехать, получил потом информацию. Устроила им Ильина «большой шухер».
Резонанс от этого «разноса» еще долго звучал в консульских представительствах разных отдаленных стран. Я сама стала тому свидетелем. Приехав в 1991 году на Всемирный конгресс политологов в Аргентину, заметила, как исказилось лицо встречавшего меня «политолога в штатском», когда я назвала ему свое имя.
– Ах, это от вас склочница Ильина получила информацию о работе консульских отделов в Латинской Америке?
– Возможно. Хотя полагаю, вы преувеличиваете мои заслуги перед отечеством.
Конечно преувеличивал. Не будь делового напора Н. И. Ильиной, я, как и все, ну, большинство из тех научных работников, кому тогда разрешали ездить, смиренно промолчала бы, даже восприняла все издевательства как должное. Воспитание было советское, и как постоять за себя, мы не знали, вернее, не умели. А вот Ильина, еще в юности прошедшая жесткую капиталистическую школу труда в Шанхае, воспитавшая в себе ответственность, дисциплину и одновременно всегда и от всех требовавшая к себе уважения, выделялась среди нас своей «породой», не просто дворянской, но человеческой. Уж она-то знала: «Не постой за волосок, головы не станет». И в то же время пообещать что-то и не сделать, забыть о деловой встрече, не выполнить к сроку работу – этого она не могла ни понять, ни принять. Многие побаивались ее, особенно ее слова. Скажет, как припечатает. Для меня Наталия Иосифовна была одним из нравственных ориентиров. Еще и потому, что была она хранителем русского языка и русской культуры.
И как же все это проявилось с началом перестройки, когда литературное начальство уже не могло удержать ни чиновничий Союз писателей СССР, ни своих редакторов-соглядатаев в газетах и журналах.
Мне особенно запомнился один из последних фельетонов Н. И. Ильиной в «Огоньке», хлесткий, беспощадный, обо всей этой литературной своре, кормившейся вокруг Союза и Литфонда, о тех, кто в долгой и упорной борьбе завоевал наконец себе
В 1987 году я получила трогательное и немножко смешное письмо из США от аспирантки Принстонского университета Маргариты Бальмаседы. Аргентинка по рождению, она, как я поняла из письма, с шестнадцати лет жила и училась в США.
