Лето 1964 года. Карякин пишет статью о Солженицыне для международного коммунистического журнала. Его поддерживает шеф-редактор А. М. Румянцев. Но члены редколлегии, за исключением представителя Итальянской компартии, – против. Секретарь журнала А. И. Соболев, непримиримый противник статьи, уезжает в командировку на Кубу и предупреждает главного чекиста в журнале: «Я знаю, без меня Карякин постарается протолкнуть статью. Смотри, жизнью отвечаешь». Тот пытается остановить Карякина: «Ну что ты рыпаешься. Ведь и квартиры не получишь, а я видел тебя в списке, теперь вычеркнут, и вообще тумаков не оберешься». Наконец кидается в ноги: «Мне же головой за тебя отвечать…» И вдруг злобно: «Да скоро вы все проиграете!» Карякин в ответ: «Может, временно и проиграем, но в конце концов наша возьмет!»
Статья была опубликована в сентябрьском номере журнала, перепечатана Твардовским в «Новом мире» в самом начале октября. А 14 октября – переворот. Сняли Хрущева. Началась ползучая ресталинизация. Но слово было сказано. И это тоже был поступок.
Октябрьский переворот 1964 года (снятие Хрущева и победа «коллективного руководства» во главе с молодым и цепким Брежневым) означал начало ресталинизации и конец нашей «румянцевской деревни» в Праге. Меня тогда поразило, что Карякин оказался в редакции чуть ли не единственным, кто не радовался снятию надоевшего всем «кукурузника» Никиты, столь хамски говорившего с писателями и художниками на встречах в 1962–1963 годов. Юра прямо говорил друзьям: не обольщайтесь, дальше будет хуже.
Летом 1965 года Карякина «ушли» из журнала. Он вернулся в Москву и по предложению А. М. Румянцева до 1967 года работал специальным корреспондентом газеты «Правда». В эти годы сблизился с А. И. Солженицыным. Хотел опубликовать в газете главы из романа «В круге первом». Из этого, конечно, ничего не вышло, но благодаря румянцевскому сейфу был сохранен единственный экземпляр романа (остальные были арестованы КГБ) и передан потом А. Твардовскому в «Новый мир». Тоже был смелый и очень рискованный поступок. Александр Исаевич, кстати, научил его уходить от «хвостов».
В эти же годы случилась еще одна важная встреча – с М. М. Бахтиным в Саранске, где Карякин оказался в командировке, собирал материалы по Мордовии о детских домах для своей статьи. Там на поселении жил вместе с женою всеми забытый великий философ и культуролог.
Ну а в 1967-м Румянцева из «Правды» тоже «ушли». Ушел и Карякин. Он стал научным сотрудником Института международного рабочего движения АН СССР (впоследствии Институт сравнительной политологии). В этом академическом институте – тут надо отдать должное его директору Тимуру Тимофеевичу Тимофееву – собрались замечательные представители тогдашней молодой научной элиты: философы Мераб Мамардашвили, Эрих Соловьев, Пиама Гайденко, Юрий Давыдов, социологи Борис Грушин и Юрий Замошкин, историк и политолог Евгений Амбарцумов, театровед Виталий Вульф. Удивительный был создан внутри института отдел, сотрудники которого занимались изучением проблем общественного сознания.
И вот наступило 30 января 1968 года. Вечер памяти Андрея Платонова в Центральном доме литераторов. Карякин делает доклад, говорит о том, как советская власть травила и продолжает травить гениев литературы и культуры, и бросает в зал о Сталине: «Черного кобеля не отмоешь добела».
На следующий день Горком КПСС Москвы заочно, без ведома первичной партийной организации, исключил его из партии и потребовал увольнения с работы. Но в институте его отстояли. Тогда к нам приходили многие его товарищи поддержать Юру и меня. Но когда пришел институтский «парткомыч», чтобы получить у Карякина заявление об увольнении по собственному желанию, я испугалась, что дело дойдет до смертоубийства. Надо было знать горячий нрав моего мужа.
Карякин пригласил этого «парткомыча» поговорить на балкон (жили мы на восьмом этаже), а там схватил его за грудки, приподнял над перилами и крикнул: «Ну, давай, сигай вниз! Что? Аль не хочется?» Силища у него тогда была огромная. Ну, думаю, сейчас и вправду швырнет. Я – в крик, человек этот – белый, как мел, дрожит, зубы стучат. А Карякин уже ледяным тоном: «Вот и я жить хочу и детей своих кормить».
Пражская весна завершилась горячим августом: советские танки вошли в Прагу. У интеллигенции рухнули надежды на «социализм с человеческим лицом». И в судьбе Юрия Карякина наступил перелом. Он попал в «черные списки», его не печатали и запретили все выступления.
