Учился на философском факультете и параллельно (факультативно) на филологическом, а потом и в аспирантуре, много читал русских и западных философов. Прочел почти всего Бердяева и «веховскую» литературу в спецхране Ленинской библиотеки. Увлекся Радищевым. В советской исторической и философской науке Радищев изображался как революционер. Карякин пришел к выводу, что Радищев отвергал как либеральный, так и революционный проект. Нашел сходные мысли в одной статье неизвестного ему исследователя Г. А. Гуковского в сборнике о Радищеве (1938). Но имя Гуковского исчезло из официальной науки: после войны его посадили, обвинив в космополитизме.
Вскоре началось Юрино противостояние официальной «науке» и факультетским «генералам». В университете он решился уже на настоящий поступок.
В 1953–1954 годах Юра и его товарищи (Женя Плимак и Игорь Пантин) обнаружили, что труды двух «столпов» факультета – М. Т. Иовчука и И. Я. Щипанова построены на плагиате и фальсификации. Щипанов оказался еще и доносчиком. По его доносам увольняли и сажали. И Карякин предпринял (всегда был дотошным!) настоящее расследование. Узнав о «деятельности» своего аспиранта, Щипанов перешел в атаку и добился на большом Ученом совете исключения Карякина из аспирантуры. Предлог был выдуман – пользование шпаргалками на экзаменах. Нельзя же было предать огласке само «дело». Накануне заседания Ученого совета многие уговаривали Карякина покаяться.
Вот он и покаялся, по-карякински. Вышел на трибуну Ученого совета и сказал:
– Я глубоко раскаиваюсь. – (Пауза. Тишина. Карякин и потом умел закатывать такие качаловские паузы.) – Раскаиваюсь в том, что мы не довели расследование до конца. А дело совсем не в докторской Щипанова, а в его доносах. И еще в том, что все вы его покрываете.
Исключили единогласно. А Щипанов уже в коридоре сказал своему аспиранту: «Годом раньше – быть бы тебе лагерной пылью». Но посадить «расследователя» Щипанов уже не мог. Сталин умер. Шел 1954 год. Правда, «оттепель» еще не наступила. Через год Карякина восстановили в аспирантуре. Но тогда это была настоящая проверка на прочность.
Четыре года после окончания аспирантуры (1956–1960) проработал Карякин научным редактором журнала «История СССР». Это были годы серьезной работы и беспрерывного чтения.
Юрий Карякин, аспирант философского факультета МГУ, Москва, 1954 г.
В июле 1960-го академик А. М. Румянцев пригласил Юрия Карякина в Прагу, в теоретический и информационный журнал коммунистических и рабочих партий «Проблемы мира и социализма», который издавался там с 1958 года. Прошел ХХ съезд, хрущевскому руководству понадобился приток молодой крови для создания нового имиджа СССР на международной арене. С целью его обновления направили в качестве шеф-редактора журнала члена ЦК КПСС Алексея Матвеевича Румянцева. Человек чести, сторонник «социализма с человеческим лицом», он начал собирать вокруг себя талантливых молодых философов, историков, политологов.
В журнале Карякин был, несомненно, нравственным авторитетом, хотя в бытовом смысле – отнюдь не ангелом. Порой выкидывал чудовищные фортели. Был он дерзок, любил риск, ничего не боялся. Вот лишь один пример. Однажды не мог попасть ко мне в комнату, я закрыла дверь изнутри, на что-то рассердилась. А жила я поначалу в небольшом «общежитии» на последнем, пятом этаже нашего «пражского Ватикана», бывшего теологического факультета Карлова университета. Тогда он прошел по карнизу пятого этажа, а это на уровне седьмого-восьмого этажа современного жилого дома, и стал барабанить в окно. Открыла одну створку окна. Его посиневшие пальцы буквально вцепились в другую створку. Раскачивается. Ноги скользят. Декабрь на дворе. Меня охватил ужас. Помогла ему забраться внутрь, но приказала: «Ложись поближе к батарее. Отогрейся, и чтобы я тебя до утра не слышала». Повиновался.
Его обожали многие женщины в редакции, особенно наши машинистки, к которым он всегда был внимателен. Они готовы были перепечатывать его тексты по многу раз, а правил он всегда все, что писал, бесконечно.
Он был фактурным человеком. И почти всё, что было яркого, игрового, азартного, задорного в нашей пражской колонии российских интеллигентов, крутилось вокруг него. Какая-то несоветская у него была манера ходить, говорить, слушать, спорить, смотреть в глаза начальства. Да и писать он норовил не по-советски. От него будто ожидали
Представьте, идут по набережной человек пятьдесят и видят, кто-то тонет. Сорок пройдут мимо: это не их дело. Десять остановятся посмотреть. Пять из них закричат: «Помогите, спасите!» Один прыгнет. И спасет. Так вот Карякин – прыгнет. Поступок его, возможно, будет результатом эмоционального порыва, но этот порыв – спасти человека – подготовлен его натурой и всей его жизнью.
