Наверное, большинству людей, мне уж точно, свойственно жить «задним умом». Живешь, радуешься, горюешь… а потеряешь – плачешь. Как часто говорила себе об ушедших друзьях: рядом был такой прекрасный, красивый человек, творец, талант… и как мало я это понимала. Надо наконец рассказать о главном человеке моей жизни – Юрии Карякине.
Портрет Юрия Карякина. Фото Ю. Роста
Он частенько шутил надо мной, повторяя фонвизинские слова из «Недоросля»: «Ваше благородие, завсегда без дела лаяться изволите». Или другое: «Мы, конечно, понимаем, что для слуги и жены нет великого человека».
Как-то прочитал мне стихотворение Мандельштама «Старик» и сказал: «Это ведь, старуха, про нас»:
Шутки шутками, но, только потеряв его, поняла, как много сил тратила на бессмысленную борьбу с русским пьянством. А вот теперь все еще привычно кричу: «Юра, а что это такое эсхатология? Можешь ты мне просто объяснить?» Или: «Иди скорее. Слава Ростропович выступает по „Культуре“!» Но в ответ – тишина.
Иногда, разбирая старые письма, получаю неожиданные подарки. Вот его письмо мне от 7 февраля 1981 года на Цейлон, где я два месяца была в командировке от Академии наук. Большое, отпечатанное на машинке письмо с его отчетом о том, что он написал за месяц после моего отъезда, и потом такие слова:
Появляются твои письма – далекие и хроникерские, холодные… Ты – есть? До твоего возвращения 26 февраля мне сейчас – целая вечность. Береги, береги себя… Это просто грустное и счастливое (для меня) напоминание об одном дне, когда надолго, если не навсегда, решилась судьба двух людей.
Или еще из раннего. 1969 год.
16 мая. Ируха, мне опять нечего тебе сказать, кроме того, что я тебя люблю – потому что ты очень хорошая, потому что я первый и, в сущности, один открыл это. <…> Ты берешь от меня еще очень мало. Я хочу тебе отдать все, а ты все откладываешь подумать две минуты вместо одной, хотя, по правде, и ты уже не та, что раньше. Я люблю тебя, маленький. Я хочу быть уверенным хотя бы в одном человеке, кроме мамы, уверенным абсолютно.
Я все время о тебе думаю и хочу, чтобы ты это знала поминутно, чтобы ты чувствовала это все время. Будь спокойна. Целую тебя и очень скучаю.
Мы прожили трудную и очень интересную жизнь. Да, с Юрой всегда было интересно и, при всей его порой необязательности, очень надежно, потому что был он честен и готов на поступок.
По странному намеку судьбы мы с Юрой родились в одном роддоме города Перми, только с разницей в восемь лет. Он – 22 июля 1930 года, я – 7 июля 1938-го. Так что оба – «пермяки, соленые уши». Но Юра родился там, так сказать, законно, в полном праве, потому что родителя были из Перми. Меня же мама родила, можно сказать, транзитом. Уже на сносях отправилась из своего родного Ленинграда в Пермь к мужу, которого в конце 1937 года выдернули из аспирантуры Института инженеров водного транспорта в Ленинграде и под угрозой – «не поедешь, положишь партбилет на стол» – отправили в Пермское речное училище директорствовать. Училище в результате «чисток» было почти разгромлено. Отец многое сделал для спасения училища, а главное – спас ребят, умиравших от цинги.
Но уже в 1939 году мы уехали в Москву, отца вызвал его друг по институту Зосима Шашков, который стал министром речного флота. Так что в Перми мы не встретились, как не встретились потом в МГУ, где, по-видимому, тренировались на одной волейбольной площадке. Познакомились в Праге много лет спустя.
