Стало реже детство видеться,
Так, какие-то клочки.
Детство мое было счастливым, если, конечно, не считать трудные военные годы. Но их-то я почти и не помню. Впрочем, кое-что в памяти всплывает.
Знаю, что идет война. А папа наш – в Москве, в Кремле работает. Мы с мамой и старшим братом Юрой живем далеко от папы в «вакуации», в темной комнате. И в ней есть на стене большая черная тарелка. Я ее люблю, когда она играет музыку, и не люблю, когда говорит громким голосом. Тогда все взрослые, забыв про нас, собираются вокруг и внимательно слушают сводки с фронтов. Потом и мы с братом научились слушать эти сводки. Я даже их полюбила, особенно те, в которых говорилось о победах моего любимого маршала Конева. А у брата любимым героем стал генерал Ватутин.
Помню еще, что мы с мамой куда-то переезжали, и надо было долго идти пешком и «обязательно дойти». Но у меня уже не двигались ноги, и я просилась на руки. А у мамы в руках был большой чемодан. Тогда она достала белый кусочек сахара и сказала, что даст мне его, когда мы придем. Мы дошли, но как я ела этот белый сахар – не помню.
А потом мы приехали в Москву, и нас встретил папа. Он был худой-худой, черный-черный (совсем цыган) и очень веселый. В Москве у нас была министерская квартира и даже отдельная комната для нас с братом.
В детстве, да что там в детстве – всю жизнь, я больше всего любила танцевать, петь и читать стихи «с выражением».
Летом (это были послевоенные годы) мы с мамой и братом Юрой жили в дачном поселке на Клязьме, на «голубых дачах», куда к нам приезжал по воскресеньям папа. Он был большим начальником в Министерстве речного флота.
На дачах министерских – а это был небольшой комплекс при Доме отдыха Министерства речного флота – было много ребят. Мы жили весело, гоняли на великах, играли в волейбол, ныряли в Клязьму. Я полюбила устраивать концерты.
Питались мы лучше, чем голодные москвичи, но с конфетами была напряженка, и потому я научилась их зарабатывать. Приходила на какую-нибудь соседнюю дачу и говорила, что сейчас будет концерт, но с условием, что мне дадут конфетку. Ставила стул посреди веранды, вставала на него и объявляла: «Выступает Ирина Зорина».
Сначала читала стихи. Лучше всего у меня получалось стихотворение Маргариты Алигер про Зою Космодемьянскую.
Получала свои конфеты от взрослых и переходила ко второму отделению. Танцевала русскую «с выходом», украинский гопак и «цыганочку». А потом пела «На позицию девушка провожала бойца» и другие популярные песни. Тут уже взрослые тети мне подпевали. Успех и конфеты были обеспечены.
Пошла в школу. Тогда девочки и мальчики учились отдельно. И сдружилась я с Галей Петровой. Папа у нее не вернулся с войны, а мама работала на заводе. Вставала мама в пять утра, готовила для своих девочек (у Гали была старшая сестра) борщ, укутывала кастрюлю в старый платок и уходила на завод. А мы с Галкой после школы шли к ней, ели – и не было ничего на свете вкуснее того борща, – а потом разучивали танцы.
Галина сестра танцевала в ансамбле Моисеева и иногда, снисходя до нас, «сопливых», показывала нам кое-какие движения. Она даже уже ездила на гастроли за границу, откуда привозила красивые вещи, но мама их продавала, потому что зарплаты ее на жизнь не хватало.
Помню как-то глухо Галкины сожаления по поводу того, что сестра не может стать солисткой, потому что надо «пройти через Моисеева», а у Галки парень очень ревнивый. Я, признаться, не понимала, о чем она говорила, да меня это и не интересовало. Интересовали меня только танцы, и я мечтала танцевать в ансамбле.
Галка приходила и к нам в гости. Я открывала холодильник и приглашала: «Ешь что хочешь». Галка набрасывалась на колбасу и сыр и говорила, что нет ничего вкуснее. И снова мы с ней разучивали сложные движения.
Однажды папа наблюдал за нами из приоткрытой двери – мы стучали туфельками на лестничной площадке – и спросил меня: «Что, дочка, хочется танцевать?» «Да. Я вместе с Галкой буду на будущий год поступать в ансамбль Моисеева». И вдруг он как-то забеспокоился. А он был крут на расправу. «Ансамбль Моисеева?! Никогда. Ты, дурочка, даже не знаешь, что это такое. Чтобы моя дочь „прошла через Моисеева“! – да никогда!» И решил он отдать меня в школу Большого театра.
