Я училась во втором классе, стало быть, это был 1947 год. Папа был членом комиссии по выборам в Верховный совет, где была какая-то «прима» из балета Большого. Посоветовался с ней. Она направила меня в группу балета при Центральном доме пионеров, с тем чтобы осенью сдавать экзамены. Занималась я прилежно, но было и трудно, и нудно. Освоила все классические позиции, занималась вместе с другими девочками у станка. Но с Галкой танцевать было куда интереснее.
В августе 1947 года мама отнесла мои документы в школу. Предстояло пройти три тура. На дачах судачили: «Ишь, Зорин куда замахнулся, толкает дочку в Большой». А мама помалкивала, но явно не хотела, чтобы меня приняли. Дело в том, что она сама в 1919–1920 годы училась балету в школе Мариинского театра в Петрограде. Ее папа работал там электриком и осветителем и знал, что девочкам в школе театра дают паек. Был голод, и ему нелегко было содержать семью из девяти человек. Мама даже танцевала немного на сцене Мариинки в детской массовке.
Первый тур я прошла. На втором маме объяснили, что у меня будут трудности: что-то не так у меня с коленками и еще что-то. Тут мама моя развернулась и забрала документы. А отцу объяснила: «Нечего Ирку мучить. Будет она торчать всю жизнь в кордебалете». К моему удивлению, папа не стал возражать. Зато купил мне пианино – об этом я не могла и мечтать! И в тот же год я поступила в музыкальную школу. На этом кончились мои мечты о танцах у Моисеева и начались тяжелые трудовые будни постижения сольфеджио и гамм. Но оказалось, что в музыкальной школе были интереснейшие предметы. И прежде всего – история музыки.
Наша музыкальная школа находилась на Софийской набережной, ближе к Каменному мосту, рядом с английским посольством. В музыкальной школе я оказалась «переростком». Поступила уже в третьем классе, а ребята все были первоклашки. Когда сдавала приемные экзамены, несколько раз ошиблась в воспроизведении мелодии на фортепиано. Тем не менее преподаватели сказали папе: «У девочки абсолютный слух и совершенно великолепное чувство ритма». Они немного лукавили, наверное, из некоторого подобострастия перед папой, ведь он в их глазах был большим начальником. Чувство ритма у меня и по сей день очень неплохое. Даже мешает. Не могу усидеть на месте, когда слышу хороший джаз, латиноамериканские ритмы, и вообще испытываю постоянную потребность выстукивать любую мелодию. А вот слух – просто хороший, но не более. И потому мне всегда было трудно писать музыкальные диктанты. Поражало, что сидевший со мной Борик – от горшка два вершка – записывал с первого раза наигранную на фортепиано мелодию, а я долго и мучительно проверяла и пропевала каждый звук, прежде чем ее записать.
К тому же оказалось, что и исполнителя-пианистки из меня не выйдет. Я так волновалась на экзаменах и перед выступлениями, что в какой-то момент забывала все, руки дрожали, и требовалось время, чтобы собраться. Я ошибалась и всегда играла на публике хуже, чем на уроках с учительницей или когда играла только для себя. Вспоминается совершенно позорный эпизод из моей «концертной деятельности». Я была уже в четвертом или пятом классе музыкальной школы. Мы давали какой-то благотворительный концерт в московском Доме культуры, не помню где. Я, как всегда, волновалась. Уселась, посмотрела в зал и вдруг заметила в первом ряду ехидного мальчишку. Начала играть. Ошиблась. Начала снова. И тут мальчишка громко засмеялся. Я встала, подошла к рампе, показала ему язык и покинула сцену. Навсегда.
Но зато в музыкальной школе благодаря очень хорошему преподавателю по теории и истории музыки я стала писать маленькие сочинения о тех музыкальных произведениях, что мы «проходили». Учитель меня выделял, поощрял, заставлял писать маленькие рецензии на спектакли в Большом, куда я частенько ходила благодаря папе – у него была какая-то специальная книжечка на каждый месяц, по которой можно было снять «броню» в любой театр Москвы. Помню, как фантазировала по поводу «Танца с колокольчиками» в балете «Красный мак», как придумывала любовные истории после услышанной в Большом «Баттерфляй». Погружалась в мир грез, запиралась в своей комнате, наряжалась в тюлевые занавески и танцевала.
Весной 1954 года я заканчивала музыкальную школу-«семилетку» и девятый класс общеобразовательной десятилетки. Мой любимый учитель как-то оставил меня после уроков и начал серьезный разговор: «Тебе, Ира, надо продолжать музыкальное образование. Дело, конечно, нелегкое. Исполнительской карьеры для тебя я не вижу. Но, мне кажется, ты могла бы поступить в Гнесинское училище (Музыкально-педагогический институт им. Гнесиных. –
Такого поворота я не ожидала и решила посоветоваться с отцом. Папа выслушал меня внимательно и потом спросил: «Ну и кем же ты будешь?»
