Однажды мама с вызовом говорит папе: «Ленин ходил в ботинках, а Сталин – в сапогах…» – Она хотела продолжить, и вдруг папа резко ее прервал: «Замолчи и больше никогда не повторяй этой глупости». Я как-то догадывалась, что мама любит дедушку Ленина, который «ходит в ботинках», а Сталина, который «ходит в сапогах» не любит и боится. Но почему Ленин ходит в ботинках, а Сталин в сапогах – я эту загадку разгадать не могла, но каким-то чутьем понимала, что лучше не спрашивать. Сталина я тоже боялась.
Пионервожатая сказала нам, что, когда звучит гимн Советского Союза, каждый пионер, где бы он ни был, должен встать, поднять руку в салюте и простоять весь гимн. Пионервожатая была непререкаемым авторитетом для всех, хотя мне она почему-то очень не нравилась. Но ослушаться я, конечно, не могла. Вот лежу в своей кровати, в своей комнате. Почему-то не сплю. По радио бой курантов, полночь, звучит гимн. И хотя мне очень не хочется, я встаю и поднимаю руку в салюте. Но ведь меня никто не видит, никто не проверит! И жуткий страх: а вдруг сам Сталин увидит? Вот уж подлинно квазирелигиозный страх перед божеством!
Когда по радио сообщили, что Сталин умер, и завыли какие-то гудки, мама мне сказала, что сегодня в школу идти не надо. Отца, как всегда, дома не было. Я обрадовалась, что можно школу прогулять, и, никому ничего не говоря, отправилась на утренний сеанс в кино. Но в нашем кинотеатре «Москва», недалеко от Павелецкого вокзала, почему-то никого не было, а окошко кассы – закрыто.
Постучала. Окошко долго не открывалось, потом показалась встрепанная голова кассирши:
– Тебе чего надо?
– Я хотела купить билет в кино, – начала я неуверенно.
– Какое кино?! Ты что, не знаешь, что товарищ Сталин умер? Ты из какой школы, из какого класса?
Я поняла одно – надо спасаться бегством. И побежала… в школу. Там ребят почти не было, собрались одни учителя, некоторые плакали.
– Молодец, Зорина, что пришла, – похвалила меня классная руководительница. – Иди к портрету товарища Сталина и вставай на пионерское дежурство.
Встала, подняла руку в пионерском салюте. Стояла долго, про меня забыли, а может, некому было меня сменить. Рука затекала, и потому я осталась просто стоять без салюта, а потом тихонько улизнула. А ночью мне приснился товарищ Сталин. Он лежал, как дедушка Ленин в мавзолее, но почему-то странно улыбался и говорил: «Ну, Ирочка, иди сюда, не бойся». Ощущение было мерзкое и страшное. Но рассказать об этом я никому не могла.
Через много-много лет читала я замечательную работу Михаила Зощенко «Перед восходом солнца» и стала вытаскивать из своего детства страхи и некоторые необъяснимые истории, какие-то пароксизмы бешенства, которые иногда вдруг охватывали меня. Об одном таком глупом политическом бунте, случившемся со мной, школьницей младших классов, расскажу.
Декабрь 1949 года. Нам в школе объявили, что в Москву приезжает большой друг советского народа, великий Мао Цзэдун. Меня вызвали к директору и сказали, что, так как я лучше всех читаю стихи, мне поручается ответственное задание: приветствовать товарища Мао от имени всех пионеров нашего района на встрече общественности, которая будет проходить послезавтра в кинотеатре «Москва». На следующий день мне дали напечатанное на бумажке приветствие, которое я должна была выучить наизусть. Я выучила, даже, кажется, во сне повторяла.
На следующий день пришла (а может, меня привезли, не помню) в райком. Меня посадили где-то в коридоре. Бегали какие-то люди, волновались. Я долго ждала, захотелось есть и пить, но на меня никто не обращал внимания. И уже к вечеру кто-то сказал мне: «Иди, девочка, домой. Товарищ Мао к нам не приехал».
Утром пошла в школу, естественно не выучив уроки и даже не зная, что задавали. На уроке русского языка Роза Самойловна вызвала меня к доске. Удивившись, что такая хорошая ученица, отличница Зорина ничего не знает, Роза Самойловна задумчиво сказала: «Что же делать? Не ставить же тебе двойку?»
И тут меня будто черт попутал (и такое со мной потом будет не раз случаться). Я вдруг закричала: «Ну и ставьте двойку! Это все Мао Цзэдун, старый пердун!»
Ира Зорина (слева) – флажконосец. Крым, «Артек». 1949
Лицо бедной нашей училки исказилось до неузнаваемости. Она вдруг потеряла голос и прошептала: «Зорина, иди домой. Тише, дети, тише. Пусть Зорина идет домой».
В жизни моей было немало взрывов бешенства, которые потом дорого мне обходились. Самый нелепый случился в начале девяностых годов.
