Праздником для нас становилась каждая встреча с этим удивительным человеком. Невысокого роста, щуплый, нередко с всклокоченными волосами, он был обаятельным и по-настоящему интеллигентным человеком. И поражало нас не то, что он великолепно знал латинский и древнегреческий и всю античную литературу. Поражало прежде всего как он говорил по-русски. Великолепное московское произношение, богатый, какой-то не советский, а настоящий язык, благородная интонация. Потом уж я узнала, что он был автором учебных пособий и множества статей по античному ораторскому искусству, риторике, мастерству устной речи. А уж если он начинал говорить о Москве или – кому-то из нас повезло! – приглашал прогуляться с ним, – мы будто переселялись в другой мир. Вдруг знакомые нам памятники, мимо которых пробегали, торопясь на Моховую, – оживали. Благородные маковки церквей улыбались нам, когда Андрей Чеславович рассказывал о московских храмах. А бесконечные переулочки и тупички Замоскворечья рассказывали нам о неизвестных страницах истории московских князей, бояр и простого люда.
Но говорили мы с Андреем Чеславовичем не только об истории. Нередко он начинал наши семинарские встречи с обсуждения каких-нибудь интересных культурных или политических событии. Помнится, осенью 1956 года, во время так называемого Суэцкого кризиса, он пришел к нам крайне взволнованный: «Понимаете ли вы, что заявление Хрущева о том, что в ответ на агрессию Великобритании, Франции и Израиля против Египта СССР может применить ракетные удары по территории этих стран, – это путь к ядерной войне между СССР и США!» Мы испуганно притихли. Ведь мы тогда искренне приветствовали Насера, радовались, что он национализировал Суэцкий канал, не очень-то разбирались в сложных арабо-израильских отношениях на Ближнем Востоке и тем более ничего не знали о поставках советского вооружения в Египет, о секретных соглашениях Израиля с европейскими союзниками и советского руководства с Насером, на которого наши коммунистические идеологи делали главную ставку в чудовищно разорительном для нашей страны продвижении в «третий мир». Но каким-то седьмым чувством мы почуяли опасность таких разговоров и молча проглотили слова учителя – не поддержали его, но и не выдали!
Той же осенью 1956 года я получила еще одно «предупреждение» о том, что на истфаке МГУ лучше держать язык на замке.
На нашем факультете учились молодые ребята из Венгрии. Я их практически не знала. Но однажды моя сокурсница Таня Шаумян, внучка знаменитого Шаумяна, пригласила меня на вечеринку. Впервые я попала в знаменитый «Дом на набережной». Огромная, как мне показалось, квартира, очень красиво обставленная. Прекрасный ужин, а потом, конечно, танцы. Было несколько венгров с разных курсов и даже аспиранты. И хотя о политике мы не говорили, но я почувствовала, что отношения между ребятами из Венгрии очень напряженные. Время от времени кто-то из них удалялся в другие комнаты, явно спорили между собой и возвращались в гостиную очень озабоченные. Я еще ничего не знала о «венгерских событиях».
Все учившиеся у нас на истфаке венгры были коммунистами, но среди них, как и в самой правящей партии (Венгерской партии труда), шла ожесточенная борьба между сталинистами и сторонниками реформ. Некоторые из аспирантов-венгров были связаны с «кружком Петёфи»[6]. Когда в Москву пришли известия о том, что студенты университета в Сегеде вышли из официального прокоммунистического «Демократического союза молодежи» и возродили «Союз студентов венгерских университетов и академий», разогнанный после войны просоветскими властями, некоторые наиболее активные ребята хотели вернуться на родину. Им не разрешили.
В ночь на 24 октября в Будапешт были введены советские войска и танки. После ожесточенных боев были уничтожены все очаги сопротивления восставших.
Что мы знали в те дни о событиях в Венгрии? Практически ничего. Студентов-венгров сразу изолировали, многие из них исчезли с факультета. А нас собрали на общее собрание с тем, чтобы осудить «действия контрреволюции» в Венгрии. Мы смиренно молчали. Но вдруг студент пятого курса Владимир Крылов попросил слова и спросил у ведущих собрание: «Не понимаю, как же так: одна социалистическая страна вводит войска в другую социалистическую страну?» Сначала все оторопели. Потом ему был дан идеологический отпор. А потом его исключили из комсомола, отчислили из университета и направили работать токарем на завод.
А в 1957 году случилось знаменитое «Дело Краснопевцева»[7]. Лев Краснопевцев был секретарем нашей факультетской комсомольской организации. Мне пришлось столкнуться с ним только один раз, когда меня на факультетском бюро утверждали ответственной за спорт на нашем курсе. Процедура эта была формальной и скорой, и Краснопевцева я не запомнила.
