В те далекие 1950-е мы, московские студенты, познавали жизнь российской глубинки. Выделили нам избу, грязную, с удобствами во дворе. Мне, жившей в хорошей московской квартире, все это было дико. Но я как-то легко приспособилась. А вот к чему трудно было приспособиться, так это к пьющим мужикам. На работу, на ток возил нас один беспробудный пьяница. По дороге он во всех сельпо покупал и выпивал весь одеколон. Два раза переворачивал нашу машину в кювет, и мы вываливались из кузова. Все к этому привыкли. Все ему сходило с рук. Других, не пьющих, не было.
Бабы деревенские к нам относились с подозрением и затаенной ревностью, хотя их мужики были противными – отворотясь не насмотришься. Зато к старой твари, к которой ходили почти все мужики справлять свою сексуальную нужду, ревности у них не было никакой. Эта «старуха», как мне казалось (а ей, наверное, и сорока не было), была воплощением мерзости и откровенного бытового разврата. И это было нормой жизни. Так что причитания о морали и традициях семьи в русской деревне с тех пор не для меня, увольте. Вообще эта жизнь в грязной целинной деревне отвратила меня от «народа» надолго. Думаю, это было столкновение двух цивилизаций. И понять друг друга мы не могли.
Один добрый старичок заметил, что я люблю лошадей, козочек глажу, с деревенскими собаками дружу. Вот и спрашивает:
– А ты, девка, где свою козу-то держишь в Москве?
– Какую козу? У нас там нет коз.
– Это как же, без козы не прожить. А где ж молоко берешь?
Рассказываю ему про дома с балконами, про магазины и молочниц, что ходят по домам.
Он опять:
– Ну вот на балконе-то и можно козу держать. Нет, без козы никак нельзя.
Убедить его в нелепости держать козу в Москве, равно как рассказывать, как мы живем, было бесполезно, да я и не пыталась.
Во-первых, я научилась ездить верхом. Лошадка была старая и послушная. Легко позволила мне вскарабкаться на нее. Седла не было. Но я как-то умудрялась немного скакать, и счастью моему не было границ. Много позже в Москве пыталась продолжить занятия уже настоящим конным спортом в спортивном обществе «Урожай», но надолго меня не хватило. Зато когда много лет спустя оказалась вместе с Юрой Карякиным в гостях у Святослава Федорова в поселке Протасово-Славино, построенном для работников его медицинского центра, мои старые навыки пригодились. Страстный любитель лошадей, Святослав Николаевич пригласил нас в конно-спортивный центр для сотрудников. Какие же там были лошади, загляденье! А потом великий офтальмолог хитро подмигнул, как мальчишка:
– Слабо проехаться?
– А вот и не слабо! – И задохнулась от собственной наглости. Но Федоров помог, дал спокойную лошадку. А сам показал нам высший класс наездника.
Еще одним увлечением моим на целине был трактор. Очень хотелось научиться ездить на нем. Запомнила, что для движения вперед надо было переключать девять передних передач, если не больше, и две задние скорости. Конечно, всегда рядом был тракторист и, слава богу, чаще все-таки трезвый. Немного освоила езду, хотя на тракторе не работала. Но интерес к передвижной технике не оставлял меня всю жизнь. (В спортлагере освоила мотоцикл – всем желающим предлагался тренинг. Потом, уже на Кубе, села за руль американской гоночной машины, конечно с сопровождающим – всегда находился какой-нибудь молодой кубинец, которому было лестно обучить советскую блондинку. Я рискнула даже взяться за штурвал советского самолета Ан-24. Ну, это особый рассказ.)
Но больше, конечно, приходилось нам, девчонкам, работать на току. Обвязывали чистой тряпкой лицо, на голове туго затянут платок – и все-таки с непривычки мы задыхались и кашляли. Но никто не заболел, даже не простудился, хотя частенько приходилось ой как несладко. А теперь вспоминаю: это были радостные дни. Особенно когда на вокзале перед отправлением в Москву услышали по радио, что запущен наш советский спутник. Это было 4 октября 1957 года. Все прыгали, кричали как сумасшедшие, будто мы сами его запустили.
Вернулись домой. Целину тут же забыли. Началась учеба. Третий курс – это уже серьезно. Нужно выбирать специализацию, а потом и писать диплом.
Была я тогда обычным продуктом советской школы, естественно, комсомолкой, и особенно не задумывалась, как устроена наша советская жизнь. Дом наш был абсолютно советский и к тому же привилегированный, немного «элитный», но никогда никаких размышлений о том, почему мы так хорошо живем, или сомнений в том, что отец мой все это заслужил, у меня не было. И что удивительно и даже непростительно – но некоторое смятение умов, полагаю, у многих из нас, после того как стало известно о каком-то «секретном» докладе Хрущева на ХХ съезде о культе Сталина, совершенно прошло мимо меня. Съезд этот был мне так же близок, как обратная сторона луны. Никто не собирал нашу комсомольскую ячейку для информации, а если собирали, то, наверное, самых активных, общественников. Я к ним не принадлежала, так что все эти идеологические бури меня не затронули.
