Вся наша «Воронья слободка» гудела. Тошку любили все, и каждый хотел его проводить. И потом долго еще в доме передавалась из уст в уста легенда о том, как «Тошка промотал свое американское наследство». Карякин, который в те дни находился «в завязке», к огромному своему сожалению, не принимал участия в этом «пиру во время чумы» и гордо повторял посвященное ему Тошкой двустишие:
Наступил день отъезда. Проводы проходили в квартире Якобсонов и в нашей. Пересилив страх и неприязнь к тому, что встречусь с пьяной компанией, поднялась на десятый этаж. Народу в Тошкиной квартире было очень много. В маленькой комнате увидела Лидию Корнеевну Чуковскую. Она сидела на Сашином диванчике, нахохлившись, как орлица, и тяжело молчала. Для нее расставание с любимым учеником было настоящей трагедией. Мы молча обнялись, у меня – слезы на глазах, у Лидии Корнеевны – ни слезинки, она была сильным человеком, но такая тоска в глазах, такая безысходность…
Прощаясь с Тошкой и понимая, что прощаемся навсегда, сказала ему: «Толик, как трудно будет без тебя!» И он, зная, как я всегда сдержанно относилась к застольям у него в доме, как старалась не встревать в опасные его дела, как боялась чекистских «бесов», обнял меня и говорит: «Господи, ты все понимаешь. Я тебя люблю и любил. Ты не бойся меня. Я тебя люблю».
А под диваном лежал забившийся туда Томик, самый надежный колченогий Тошкин друг. Дворняга, одна нога перебита – всегда бежал, припрыгивая. Где нашел Тошка этого Томика, не знаю. Я думаю, что Томик сам его где-то нашел, увидел – хороший человек идет, можно к нему присоседиться. Присоседился, пришел в наш дом, все его полюбили. Юра прозвал их «Счастливцев и Несчастливцев». Счастливцевым был, конечно, Томик. В одном письме, уже из Израиля, Толя написал Карякину: «Знаешь, Юра, я здесь разучился смеяться и плакать. А тут вдруг прочел твой „Лицей“ (сценарий телепередачи о пушкинском Лицее, сам телефильм по распоряжению тогдашнего главного идеологического начальника Ильичева стерли. –
Анатолий Якобсон уезжает в эмиграцию с семьей. Прощаемся с Тошкой-Несчастливцевым. Карякин целует лапу Томику-Счастливцеву, который тоже едет в Израиль. Август 1973
Когда собрали вещи, спохватились, что надо для Томика сделать клетку – иначе не пустят в самолет. Но клетку поначалу сделали маленькую. Времени в обрез, но Тошка настоял, чтобы клетку расширили, иначе Томику будет трудно лететь. Чуть ли не на сутки задержал свой вылет из-за этой клетки.
Знаю из рассказов друзей, что уже в Израиле Томик, никогда не покидавший своего двуного друга, спас Тошке жизнь, когда тот в первый раз хотел там с собой кончать. Вырвался, завыл, поднялись соседи. В общем, Тошка оставил это дело. А второй раз он его не спас. Анатолий обманул своего Томика. Он взял поводок, ушел в убежище, которое есть в каждом доме в Иерусалиме, и закрыл дверь, чтобы туда никто не вошел. И этот поводок сделал свое последнее дело. На нем Тошка и повесился. Майя нашла его там только через сутки.
Сергей Ковалев в своей книге «Полет белой вороны» писал, что до сего дня не уверен в правильности решения их диссидентского круга – спасти друга, избавив его от лагерного срока: «…Мне кажется, что в лагере Тошка выжил бы: на накале противостояния, на спортивной злости, на чувстве солидарности. Он был боец и в экстремальной ситуации не допустил бы себя до депрессии… Разумеется, он, с его темпераментом, не вылезал бы из карцеров; очень вероятно, что он схлопотал бы новый срок и, может быть, не один. И все же сейчас он, может быть, был бы жив».
Не знаю я насчет того, что кому на роду написано. Знаю одно: свою страницу в историю русской литературы, культуры Анатолий Якобсон вписал, страницу неуничтожимую.
Но это была не первая и не последняя наша потеря. В том же черном 1973 году уехал в эмиграцию Эмочка Коржавин.
«Стар я шляться по допросам! Уеду к чертовой матери!» – выкрикнул Эмка, ввалившись к нам, в нашу «Воронью слободку» в Новых Черемушках.
Сразу почувствовала, случилось что-то неладное. Ведь Эмочка заходил к нам почти каждый день по пути в свое Беляево, где они с Любаней и ее мамой недавно поселились в наконец-то полученной квартире. Всегда взъерошенный, нервно потирая зажатые ладони рук, он прямо с порога принимался обсуждать что-то очень для него важное – что случилось в литературе, а может, просто на улице, какие новые козни готовит нам советская власть. Нередко спрашивал: «Ну что, Каряка – сука-сан, что там говорят твои цекистские друзья?» И если Юра рассказывал ему что-нибудь и предупреждал: «Ты уж, пожалуйста, не болтай об этом на каждом углу», – наивно отвечал: «Ты что, Каряка, с кем мне болтать? Я же прямо от тебя домой».
Шел тягомотный, мрачный, беспросветный 1973 год. Неладно было вокруг. Беспокоились мы за многих друзей. И вот теперь чекисты занялись Коржавиным.
