– Ну и хитрец вы!
В ноябре того же года вопрос решался на заседании Комиссии партийного контроля ЦК. Опять все члены комиссии выступали с гневным осуждением, требовали подтвердить решение горкома партии и исключить Карякина. И тут слово взял Пельше и спокойно, обведя взглядом всех собравшихся, сказал: «Я вот тут послушал вас. Дело посмотрел, с Карякиным поговорил. Думаю, следует оставить его в партии. Он человек честный». И тут же все как один признали истинно верным только что предложенное решение председателя КПК. Все бумаги автоматически были спущены в райком и в первичную парторганизацию.
Но в жизни Карякина началось трудное время: его не печатали, выступления отменялись. Ведь перелом произошел и в жизни всей нашей страны. Хрущевская «оттепель» кончилась. Пражская весна 1968 завершилась горячим кровавым августом: советские танки вошли в Прагу. Александра Дубчека убрали. Очень многих наших друзей в Чехословакии посадили, приговорили к принудительным работам. Образованный, немного наивный, милейший человек Славик (представитель Компартии Чехословакии в журнале «Проблемы мира и социализма») стал асфальтировать дороги. Столько помогавший мне добряк Прохазка сгинул, никто о нем ничего не знал. Иржи Зузанек, большой друг Юры (он вел в журнале материалы по культуре), вместе со своей русской женой Тамарой эмигрировал сначала во Францию, потом в Канаду. Наша подруга Леночка Рюрикова (дочь Бориса Сергеевича Рюрикова, работавшего в журнале ответственным секретарем), вышедшая вместе с Володей Лукиным на улицы Праги, протестуя против ввода войск и убийства мирных жителей столицы, ушла в подполье. Володю Лукина с семьей в 24 часа выслали на родину.
В Москве после разгрома чешской демократической революции тоже не стеснялись расправляться с писателями-вольнодумцами и с правозащитниками. Начиналось гнилое время.
Семидесятые годы называют обычно годами застоя. Это было и так и не так. Для многих думающих людей нашего поколения эти годы стали временем учебы, временем накопления сил. Карякин целиком ушел в кабинетную жизнь. По его словам, ему выпал «страшный досуг учиться».
Я за это время стала «спецом» по Чили, написала книги о том, как и почему не удался в этой стране реформистский эксперимент христианских демократов, как на выборах к власти пришли левые – Народное единство, блок коммунистов и социалистов. И потом уже вместе с Карякиным и журналистом Медведенко, работавшим в годы правительства Альенде в Чили корреспондентом ТАСС, мы сделали «Хронику чилийской революции». В ней умному был явный намек – мы, день за днем, нарисовали картину почти трехлетнего нахождения у власти правительства Альенде и неизбежного кровавого провала этого «революционного эксперимента», раздувавшегося не без активного вмешательства Фиделя Кастро, авантюрного кубинского лидера. Москва, слава богу, в этот революционный конфликт не вмешалась. Правда, многих бежавших из страны коммунистов, социалистов и левых демохристиан и радикалов приютила.
А Карякин целиком ушел в Достоевского, начисто отказавшись от своего первоначального политико-социологического подхода, чем грешила его первая знаменитая статья 1963 года. Он стал вновь читать и перечитывать романы, дневники, черновики писателя. Как раз в эти годы стали выходить тома Полного собрания сочинений, подготовленного в Пушкинском Доме под руководством Г. М. Фридлендера. С ним Карякин дружил многие годы.
Именно в глухие семидесятые, уйдя из политики и из публицистики, написал Юра свою лучшую книгу «Самообман Раскольникова» (1976) и очень хорошую работу о Моцарте и Сальери, о которой потом забыл.
Бывало, Карякин неделями не выходил из дома. Я только радовалась: ненавистный Дом литераторов с его рестораном, пьяными письменниками, где каждый – гений, – казалось, уходил в прошлое. Уходил, да не ушел. Но несколько лет передышки у меня было.
Карякин довольно долго, как он сам признавался, чистил свои мозги от идеологического хлама. В шутку называл это расставанием с МЭЛСами. На нашем условном языке МЭЛСы означали: Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин.
Помнится, однажды ему позвонила молоденькая восторженная журналистка из «Комсомольской правды» и попросила рассказать читателям о молодых годах учебы на философском факультете МГУ. Ответ был такой: «Милая девочка, я учился в сорок девятом – пятьдесят третьем. У меня от природы неплохой котелок. Но в нем долго варили дерьмо. И вот теперь я этот котелок чищу и до конца не вычистил». Немедленно в телефонной трубке послышалось: «Ту…ту…ту…» Больше Карякину из «Комсомолки» не звонили.
Но Маркса все-таки Карякин читал без догматизма. Однажды, по его словам, его зацепили слова классика: «Точно так же, как о человеке нельзя судить по тому, что он говорит о себе, так и об эпохе общественного переворота нельзя судить по ее самосознанию». Значит, эпоха, общество нуждаются в
