В это время он делал инсценировку по роману «Преступление и наказание» для Любимова в Театре на Таганке. Все стены его восьмиметровой каморки были обклеены страницами романа. Порой казалось, он слегка подвинулся рассудком. Говорил со мной непонятными фразами: «Как ты не понимаешь, да ведь тут АРИФМЕТИКА!» Случались удивительные признания: «Больше я уже никогда не смогу писать по-старому. Критика и публицистика, которыми я занимался, в идеале должны концентрировать в себе одновременно энергию мысли и чувства, вызывая тем самым художественный эффект мобилизации мысли в читателе. Мысль в тексте при этом ни на секунду не может быть оторвана от человеческого переживания. Здесь нельзя врать ни на волосок. Микроб лжи, неточности мгновенно все убьет».
Достоевский обрекал его на правду. В муках и одновременно в радости рождалась его книга «Самообман Раскольникова», о которой Дмитрий Сергеевич Лихачев во внутренней рецензии написал, что это «одна из самых интересных книг о Достоевском, которую довелось читать». Когда книга вышла в издательстве «Художественная литература», ее буквально передавали друг другу студенты, преподаватели, учителя, многие и многие. Книга эта, вошедшая позже в другие издания автора («Достоевский и канун XXI века» и «Достоевский и Апокалипсис»), на мой взгляд, – лучшая из того, что написал Карякин.
От оттепели не осталось и лужицы. Подморозили всё. Кого-то власти выслали на Восток, в лагеря, кого-то упрятали в психушки, кого-то отправили на Запад. К интеллектуалам и профессионалам, знатокам
Анатолий Якобсон, Тошка, как звали его все, кто его любил, был, пожалуй, самым ярким жителем нашего дома. Фантастически талантливый поэт, ученик Давида Самойлова, гениальный переводчик, блестящий филолог, историк и преподаватель литературы. Его уроки по литературе и истории в физико-математической школе № 2, его лекции в литературном кружке вспоминают и сегодня.
Как-то ранним летним утром 1968 года – я собиралась на работу, а Карякин еще не ложился после своих обычных ночных рабочих бдений – в проеме двери нашей квартиры (дверь у нас и на ночь не запиралась) появилась взлохмаченная кучерявая голова и слегка осипшим и странно-просительным голосом проговорила: «Юрий Федорович, хочу вам стихи почитать. Может, послушаете?»
– Тошка, дорогой, заходи, – немедленно отозвался Карякин.
Вслед за головой появилось упругое молодое тело в потертых джинсах и помятой ковбойке. Симпатичный незнакомец, крепыш с обезоруживающей улыбкой мальчишки, стремительно прошмыгнул в Юрину комнатенку. Дверь закрылась. И уже через минуту оттуда раздавался заразительный смех.
Когда вернулась с работы, застала их уже тепленькими. Они смотрели друг на друга влюбленными глазами. Тошка читал стихи, оба они никак не могли наговориться. Полагаю, помогала им водочка в стаканчиках гранененьких да простая закусочка – винегрет, оставленный мною в холодильнике.
Так в нашей жизни появился Толя Якобсон, сосед с десятого этажа, человек поразительного обаяния и чрезвычайно буйного нрава, при этом удивительно застенчивый, будто стыдящийся неуемности своего темперамента и таланта.
Я до сих пор не знаю, насколько Юра был вовлечен в его «Хронику текущих событий». Конечно, всё читал, все тошкины дела знал, но мне никогда ничего не показывал. Оберегал. «Меньше знаешь, лучше спишь». Ведь в квартире Улановской и Якобсона собирались диссиденты, редактировалась «Хроника», частенько приходил Петр Якир, а за ним проникали и провокаторы. Петя много пил, был неряшлив в связях. Однажды я стала случайным свидетелем такого сборища. И с тех пор – ни ногой в квартиру Якобсонов.
Карякина с Толей объединила не столько политика, сколько литература, поэзия. Юра в те годы весь ушел в Достоевского, и ему нужен был внимательный и профессиональный слушатель. Карякин открывал для себя Достоевского, мучился, хотел применить философские суждения его к своей публицистике. Много думал над романом «Бесы» и над «бесовщиной», побеждавшей живую жизнь в нашей стране. Анатолий разделял его суждения, но ему ближе был Толстой. И, помнится, он страстно защищал толстовские идеи ненасилия. Он вообще, как я уже теперь понимаю, боялся насилия, боялся обидеть, задеть ближнего. И это притом, что с обидчиками и хамами был крут на расправу, тем паче, что физически очень силен.
