Начал петь. И вся фальшивая позолота американского «левого» трубадура слиняла. Его отработанное заигрывание с публикой, готовая телевизионно-манекенная улыбка (надевалась и снималась, как галстук-бабочка) обнажились. А у Высоцкого все было настоящее, и золото его хриплого голоса блестело, как мощный слиток из рудника. В песнях его была правда.
Сказались, конечно, и азарт, задор состязания. Когда он кончил, всем всё стало ясно. Он вдруг улыбнулся, будто извиняясь за свою слишком очевидную победу. И чудилась за этой улыбкой необидная даже и для соперника мысль: «Ну, что ты, братец, приуныл? Сам виноват. У нас тут дело идет о жизни и смерти – и без всякой страховки, а ты нам фокусы пришел показывать».
В семидесятые годы Высоцкого уже знала вся страна. Научные институты и другие коллективы пытаются заманить его к себе, и, если удавалось, на встречу с Высоцким сбегались все.
Я тоже пригласила его к нам в Институт мировой экономики и международных отношений. Мы тогда ютились в старом гостиничном корпусе на Ярославской улице (недалеко от ВДНХ). Зала хорошего не было, разгребли столы в библиотеке, уставили все стульями. Мест катастрофически не хватало, стояли в проходах, кто-то и на лестнице слушал через открытые двери.
Володя в джинсах, легкой курточке – дело было летом – спокойно сидел в сторонке, дожидаясь, пока люди как-то устроятся. И тут наш институтский гэбэшник, тупой и грубый, явно трусивший и бдящий, чтобы не было чужих, вдруг спросил: «Это что за шибздик там сидит?» Володя услышал и спокойно и чуть-чуть презрительно заметил: «Шибздик – это я, Высоцкий». Бдящий онемел и попятился из зала. Ну, думаю, будет скандал! Нет, мускул на лице Володи не дрогнул. С места не двинулся…
А потом пел нам почти два часа. Не помню почему, я уехала раньше, спросив Володю: «Доберешься сам?» – ведь я привезла его из театра на своем «москвиче». Только наказала Наде Ефимовой из месткома: «Никаких угощений и ничего спиртного. Высоцкий сейчас не пьет».
А утром меня разыскал по телефону Юрий Петрович: «Где Володя? Ты его вчера увезла из театра? Его нет на репетиции». В те дни, как мне помнится, уже начали репетировать «Гамлета». Тут я порядком труханула, узнав, что Надя все-таки подарила Высоцкому рижский «Черный бальзам». Но тогда все обошлось.
Смотрели мы на Таганке всё по многу раз. Запомнилось, как в первый раз услышали «Охоту на волков». Шел спектакль «Берегите ваши лица» (стихи Андрея Вознесенского). «Я из повиновения вышел – за флажки, жажда жизни сильней!» – кричал Высоцкий, раскачиваясь на протянутых через сцену пяти канатах (нотные линейки) и прямо обращаясь к нам, зрителям. Высоцкий пел так, что, казалось, у него вот-вот разорвутся вены и кровь хлынет горлом. Зал был так наэлектризован, что, казалось, стоит Высоцкому пойти на выход, как все рванут за ним.
В антракте вышли с Юрой и столкнулись с Андреем Вознесенским. «Ну как тебе спектакль?» – спросил Андрей. И Карякин, как всегда, предельно искренний и не знавший в ту минуту, что «Охота на волков» написана не Андреем, а Володей, выпалил: «Знаешь, Андрей, я ведь не очень твой поклонник, но только за одну „Охоту на волков“ поставил бы тебе при жизни памятник». Помнится, лицо Андрея исказилось. Но он промолчал. Всегда был поразительно сдержанным человеком. Повернулся и молча ушел.
В 1967 году Любимов быстро, почти за месяц поставил есенинского «Пугачева». Мы Карякиным бывали на спектакле десятки раз, обычно тихонько приходили к тому моменту, когда на сцену врывался Высоцкий-Хлопуша и зал замирал. Хлопуша, сам бандит, хочет сквозь цепи прорваться к Пугачеву, который сидит на плахе:
В зрительном зале тишина. А потом – взрыв аплодисментов. И только тут зритель замечает, что цепи, настоящие тяжелые железные цепи, о которые бился Высоцкий-Хлопуша, оставили на его теле раны, и раны эти кровоточат. И это не театр, а жизнь.
Помню еще одну сцену. Во время спектакля – наверху над сценой уже появился Хлопуша – в зал буквально врывается из задней двери зрительного зала Марина Влади. Она только прилетела из Парижа, примчалась в театр, чтобы увидеть Володю. Воистину, это было и о ней:
В 1976 году начали репетировать «Преступление и наказание». Очень хорошо работал молодой актер театра Саша Трофимов (Раскольников). Но не было Свидригайлова. Его должен был играть Володя Высоцкий, а он, пренебрегая театральной дисциплиной, что ему порой было свойственно, задержался где-то, то ли во Франции, то ли в Америке. В театре ходили слухи, что из театра он уходит.
