И вот Володя неожиданно приехал к нам домой в Новые Черемушки. Переполох среди нашей детворы, и не только детворы, когда появился его «серебряный ландо», а потом и сам Высоцкий, трудно описать. Еще долго местная шпана говорила: «Машину этого, – указывала на нашего жигуленка, – не трогать, к нему Высоцкий приезжал!»
Володе важно было поговорить с Карякиным о спектакле «Преступление и наказание». Он с большим опозданием начал репетировать Свидригайлова, и казалось, что у него не получается. Но приехал Володя не за этим. Он хотел сказать, что уходит из театра. Юра ему: «На колени стану. Сделай Свидригайлова. Тогда уходи».
Спектакль получился. Володя из театра не ушел. Его Свидригайлов в сцене с гитарой останется в истории театра. Но играть ему оставалось недолго…
Откуда Высоцкий предчувствовал и почти дотошно знал свою судьбу? Будто сам загадал и сам же отгадал. А может, так: сам ее делал, а потому и знал?
Все так и сбылось – как по писаному, как по спетому. А главное: сбылась неистовая его любовь к России, неистовая боль за нее. Сбылась и ответная любовь, ответная боль.
После поминок на Таганке мы шли пешком по Москве. И из многих окон слышался его голос. Всю ночь звучало:
На поминках Юра пообещал Марине написать о Володе к сороковинам. Писал мучительно. Без конца слушал песни Высоцкого. Казалось уже – не напишет. Тут я ему сказала совершенно серьезно: «Не напишешь – разведусь».
Юра написал статью «…Остались ни с чем егеря» и отослал Марине в Париж. Опубликовать ее в Москве надежды было мало. И все-таки он показал ее Лавлинскому, главному редактору журнала «Литературное обозрение», с которым зимой 1980/1981 года месяца три мы жили рядом в писательском Доме творчества в Малеевке.
Его первая реакция была почти предсказуема:
– Не люблю я Высоцкого, много приблатненных песен, да и не наша это тема.
– Да слушал ли ты его настоящие песни, читал стихи?
В общем, заразил он Лавлинского песнями Высоцкого, которых тот, как оказалось, просто не знал (а многие ли чиновники, даже литературные, знали?).
К годовщине смерти Володи поставил Лавлинский статью в номер на июль 1981 года. Конечно, не обошлось без сопротивления цензуры, ведь тогда о Высоцком еще ничего не было опубликовано. Только Роберту Рождественскому, настоящему «тяжеловесу» в нашей литературе, удалось одолеть начальство и подготовить сборник стихов поэта «Нерв» со своим честным предисловием.
Цензор был взят Карякиным в осаду тем же способом: поехал к нему, припас на всякий случай бутылочку и главное – магнитофон и записи самых любимых песен.
– Я ничего у вас не прошу, только – послушать.
Цензор сопротивлялся. Юра наступал, не сдавался. Наконец цензор начал слушать. Конечно, выпили, не без этого. И сдался Главлит. С небольшими купюрами и с более нейтральным названием «О песнях Владимира Высоцкого» статья была опубликована в июльском номере «Литературного обозрения» за 1981 год.
В годовщину смерти поэта и артиста Высоцкого на сцене Таганки было показано поэтическое представление – «Владимир Высоцкий. Памяти артиста нашего театра». Разрешили сыграть спектакль только один раз. Потом – запретили. Помню слова Карякина на последнем обсуждении с участием членов худсовета Таганки, обращенные к чиновникам из Министерства культуры и Московского горкома КПСС: «Все мы смертны и должны быть готовы к ней, к смерти. Я бы хотел спросить тех, кто боится воссоединения Высоцкого с народом (а оно – это воссоединение – идет, и ничто, и никто ему не воспрепятствует): „Вы что – не смертны, что ли? Неужели вам безразлично, что скажут ваши дети, которые любят Высоцкого и Окуджаву за их правду, за совесть, за талант“?»
Но спектакль «Владимир Высоцкий» был разрешен к показу только в 1988 году.
Каталин Любимову я увидала впервые ранней весной 1979 года. Она была совсем молодой и уже носила под сердцем сына Юрия Любимова Петю. Дело было в той же Малеевке, в Доме творчества писателей, райском (по нашим представлениям того времени) уголке под Рузой.
Однажды в теплый и светлый мартовский день к главному корпусу, где находилась столовая и откуда уже вываливались пообедавшие инженеры человеческих душ, подкатила белая «Волга». Из-за руля легко выскочил седой человек и кинулся помочь выходившей из машины молодой даме, явно чем-то рассерженной.
