Барельеф торжественно открыли, Эрнста все поздравляли, а дальше начались чудеса. Союз архитекторов представил весь проект института на Госпремию СССР. Эрнст Неизвестный был включен в авторский состав. В «Правде» появился очерк о монументальном искусстве с похвалой рельефа в Институте электроники в Зеленогорске, но имя автора не упоминалось, а посетившая Зеленоград комиссия комитета по премиям вычеркнула Неизвестного из авторского списка. В довершение всего было принято абсурдное решение Союза художников, позволявшее Неизвестному делать лишь небольшие работы.
Последней монументальной работой Неизвестного на территории Советского Союза стал барельеф на здании Центрального комитета Коммунистической партии Туркмении в Ашхабаде в 1975 году. Но и там пришлось столкнуться с саботажем чиновников. Эрнст вспоминал: «…не было стены, на которой должен быть сделан рельеф, не было глины, не было рабочих, ничего не было, и только моя оголтелость и работоспособность и то, что у меня был подготовлен свой штат людей, дали возможность выполнить эту работу в срок».
Положение Неизвестного было двусмысленным. Многие считали его едва ли не лучшим скульптором, его прекрасно знали в мире. На него даже возникла своеобразная мода среди посольских работников. Помню, как в 1969 году перед отъездом на родину посол Чили Максимо Пачеко, мой друг, разыскал меня и попросил познакомить с Неизвестным. Ему хотелось купить у него что-нибудь из графики и небольшую скульптуру.
Не без иронии Эрик вспоминал потом, что его начали приглашать в хорошие дома. Вокруг него образовался устойчивый круг своеобразной «интеллектуальной мафии» (его выражение). Но и в конце 1960-х – начале 1970-х против него все еще пытались возбудить уголовные дела, обвиняя в валютных махинациях и чуть ли не в шпионаже. Люди из КГБ пытались его спровоцировать, предлагали брать за работу валюту. Он отказывался наотрез. Потом шутил: до выезда из СССР не знал, как выглядит доллар.
Эрнст Неизвестный. Таким он уезжал в эмиграцию. 1976
Неизвестного приглашали в Европу, США, Латинскую Америку. Помню, как радовался Эрик, получив приглашение от бразильского скульптора Оскара Нимейера. Тут и у нас с Юрой появилась надежда. Неужели откажут коммунисту Нимейеру, лауреату Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами», члену Президиума Всемирного совета мира? Весь мир узнал этого бразильского гения железобетонной архитектуры после того, как он начал застройку новой столицы – города Бразилиа по приглашению президента Кубичека. В годы военной диктатуры Нимейер жил в эмиграции во Франции, бывал на Кубе и в СССР. Что говорить – два гения гигантомахии могли бы найти друг друга.
Но на все приглашения Неизвестному – а их он насчитал более сорока, в том числе и от Нимейера, – был отказ. Из 850 его скульптур государство приобрело всего лишь четыре. Заказов на монументальные проекты не было.
Неизвестного не только не выпускали из СССР, но и строго контролировали его связи с иностранцами. Приехал в 1974 году в Москву сенатор Эдвард Кеннеди, хотел посетить мастерскую Неизвестного, прислал Эрнсту письмо. На дни этого визита у Эрнста отключили телефон, а сенатору сообщили, что Неизвестного нет в Москве.
Захотела принцесса Нидерландов посетить мастерскую известного скульптора. «Он болен, принять вас не может», – разъясняют ей. Французский премьер Эдгар Фор во время визита в Москву сказал, что хочет купить скульптуру Неизвестного. Но как привести его в убогую мастерскую? Требуют от Неизвестного: объясните французскому премьеру, что это временный склад, вы переезжаете в новую мастерскую. Эрнст, не будь дураком, требует свое: «Дадите новую мастерскую – скажу». Обещали – и, конечно, обманули.
При этом в начале семидесятых Неизвестный получил определенную поддержку наверху. Помощь Косыгина в установлении памятнику Хрущеву и финансовая поддержка его последнего проект в Зелинограде министрами Шохиным и Антоновым и даже, как поговаривали, некоторая благосклонность Андропова вроде должны были бы обеспечить ему некоторые гарантии. Но потом один из референтов Андропова проговорился: «Лучше вам уехать в Израиль или куда-то еще, потому что Суслов вас так не любит, что можете не на Запад поехать, а на Восток».
Как-то приходит Эрик в мастерскую – ужас! – все бронзы пропали, а гипсовые отливки разбиты, и Неизвестный принял решение эмигрировать. Он не раз говорил и на Западе и у нас, что он – не диссидент, что его вынудили уехать. И здесь, как и всегда, он очень точен в своих формулировках. Он – не политический диссидент. Он – художник, который по происхождению, по определению – диссидент изначальный. Он всегда был внутренне свободен в своем творчестве и во всех деяниях поступал так, как хотел. Он просто жил в другом измерении, отдавая, конечно, дань времени, в котором существовал физически.
