– Да как вы будете держаться-то, – крикнула бойкая жена Андрея Филатова, Дарья. – Вас тридцать, а у Карася с Сидором целый полк. Все на конях, да с обрезами, да с пулеметьями.
– Ты откуда знаешь? – огрызнулся Андрей на Дарью.
– Мне Кудияриха рассказала, она в Падах была. Говорит, Сонька-то, Макарова дочь, из Светлого Озера, за Карася замуж вышла. Разодел он ее, как мужика, в галифе красные. А в ушах серьги золотые и перстень на руке.
– Врешь! – вдруг со злостью сказала Аграфена. – Не могёт быть. Ее Кланька моя осенью видала. И говорила с ней. Мучится, говорит, баба, страдает от позора. На такое не пойдет она.
– А вот пошла, значит, – упорствовала Дарья. – Кудияриху спроси.
– Тише, товарищи! Хватит лясы точить! – одернул баб Андрей. – Дело серьезное, а вы раскудахтались. Так вот... Полк ли, рота ли – нам пока неизвестно, а приказ – охранять. Женщины и дети, я думаю, кто, может, и к родным в Кривушу пристанут, чтобы в Тамбов не ехать. У Аграфены вон внучек болеет. Куда ей сейчас с Кланей в дорогу! В Кривуше отсидятся. Баб небось не тронут.
Бабы загомонили, засморкались.
– Как же мы вас тут одних оставим? – крикнула Дарья. – На смертушку? Пусть одни продотрядчики охраняют!
Долго сидели, спорили, доказывали друг другу, а расходились – каждый со своим горем, со своими думами.
Ефим с Авдотьей за весь вечер не сказали ни слова. Оба были убиты известием, что Сидор – их мучитель и супостат – где-то рыскает по уезду и уж конечно точит на Ефима нож.
Когда все разошлись, Ефим подошел к Андрею.
– Ты, Андрюша, скажи по чести, правда аль нет, что Сидор объявился?
– Митрофан кому-то проговорился, что Сидор раненого его подобрал. А теперь, видать, Сидор его и прибрал к своим рукам. Не мог Панова сам Митрофан убить. Сидорова работа...
– Откупился, значит, – сокрушенно вздохнул Ефим. – Я же говорил: все, кто с золотишком, откупятся и в городах засядут. У них там старых друзей-приятелей полно.
– Брось молоть-то! Со страху злишься. Панька твой с Кланькой в городе определились тоже за золотишко?
– Панька мой – другая статья.
– Ну вот и не клепай на советскую власть. Один Сидор Гривцов ускользнул от кары, а ты уж всех разрисовал! Струсил, что ли?
– Да ты что на меня орешь-то? Чтобы я да струсил! Хоть к пулемету, хоть к орудию! А злость-то берет: в руках вражина был, упустили! И Тимошку упустили бы, истинный бог. Сердце мое чуяло.
– Ну ладно. Иди у Сергея Мычалина винтовку получи...
– А Машу с ребятишками в город отправь, Андрюша, и Авдотью с моими тоже. Там Васятка об них порадеет. Своих будешь отвозить и наших возьми.
– Ты слушай меня... Иди получи винтовку. Будешь завтра сам сопровождать в Тамбов женщин и детей. Отец мой тоже с тобой поедет. До станции проводят вас двое бойцов из отряда. Они вернутся с подводами, а вы дальше поедете поездом. На подводах до Тамбова нельзя. Большак оседлал Карась. Поедете на север, к станции.
– Это почему же я? Сам трусом называл, а теперь с бабами меня отправляешь?
– Ты завхоз, твой долг. А потом... Сидор на тебя очень зол, нам невыгодно тебя тут держать. Понял?
– А-а... понятно. – Ефим совсем помрачнел.
– Возьмешь с собой денег на расходы. Выезжать на заре. Иди, собирай людей в дорогу.
Ефим сгорбился, словно его чем-то очень глубоко обидели, и торопливо вышел.
В Каменку, где находился губком СТК («Союза трудового крестьянства») и откуда с благословения батька Плужникова начал Антонов движение своих «войск», был послан усиленный отряд чекистов и милиции из Тамбова. Пока отряд добрался до Каменки, Плужников укрыл губком и охрану в подземелье, выкопанное еще в девятнадцатом году по всем правилам шахтерского искусства: с потайными ходами в погреба и с выходами к глубокому оврагу. В этом подземелье могло укрыться более ста человек, там было заготовлено много провизии на случай «отсидки».
Чекисты поймали в селе лишь нескольких дезертиров, поговорили со стариками, которые на вопросы отвечали больше жестами, чем словами, и с тем вернулись, доложив, что в Каменке незаметно никакой «столицы» антоновских войск.
А в это время, разбившись на две группы, бандиты вели наступление на крупное село Инжавино, где располагался гарнизон красноармейцев и отряд Чека.
Гарнизон из села отступил. Успех вскружил головы привыкшим к разгулу антоновским дезертирам – они разбрелись по длинным улицам села и начали шумно праздновать победу.
А к станции Инжавино вскоре прибыла бронелетучка. Из Кирсанова подоспел батальон красных курсантов.
Антонов опомнился, когда снаряды бронелетучки уже посыпались на скопление лошадей у его штаба. Он бросил к станции своих отчаянных «гвардейцев», но их атака захлебнулась под огнем пулеметов. Согнав силой жителей Инжавина, он заставил их кричать «ура», а сам под прикрытием мужицких толп незаметно ускакал из Инжавина, кое-как собрав остатки своих «лихих» кавалеристов.
Первая победа и первое поражение!
Антонов был взбешен: «Пьяные свиньи! С ними добьешься великих побед!»
