Они напрасно беспокоились. Я не собиралась ничего покупать. Тем более про любовь…
О любви я думать не могла. Потому осень и приводила меня в такое истерическое состояние.
В августе я развелась с мужем. Это не было внезапным событием, все к тому и шло. Только полная дура, вроде меня, могла не понимать этого со всей очевидностью… Наверное, я и есть полная дура.
Следовало бы заметить, что муж стал ко мне равнодушен, холоден, безразличен. Стоило бы задуматься о его пустых глазах, когда он смотрел на меня, о его раздражительности, когда он говорил со мной.
Надо было задать себе вопрос: а куда он пропадает по вечерам? И отчего его объятия в постели стали такими редкими и формальными? Он ведь даже занимался со мною любовью как бы нехотя, как бы через силу…
Это продолжалось, наверное, полгода. Многие мои подруги замечали это. Потом все они в один голос сказали мне об этом и добавили: «Мариночка, но не могла же я сама сказать тебе о своих наблюдениях. Ты бы обиделась и ответила, что это не мое дело».
Конечно, именно так все и было бы. Тут подруги правы. Наверное, именно так все и устроено в жизни. Человек должен сам замечать такие вещи. И сам должен принимать решения относительно своей судьбы.
Вот мне и пришлось дождаться момента, когда не замечать уже было невозможно и мне пришлось принимать решение.
Короче говоря, когда я весной пришла домой в неурочный час и застала мужа с женщиной в нашей супружеской постели, у меня не оставалось другого выхода, кроме развода.
Наверное, если бы дело не зашло так далеко — я имею в виду его наглость — и я не увидела его, скачущим на чужой женщине в моей же кровати, у меня еще мог бы остаться шанс на то, чтобы его простить.
Может быть, если бы я только знала, о его измене, то могла бы постараться забыть. Или, как он потом сам говорил «извинить его человеческую слабость…» Может быть…
Но после того, как я стала свидетельницей всего этого, я уже ничего не могла поделать с собой и с ситуацией. Теперь эта сцена всегда стояла у меня перед глазами.
Красное, смущенное лицо мужа, его бегающие растерянные глаза. И торопливые движения его подруги, когда она натягивала на себя одежду. И ее молчаливый высокомерный и вызывающий взгляд, который она метнула на меня, уходя.
Я сказала ей:
— Убирайтесь отсюда немедленно.
И она ушла, но растоптана была я, а не она. И уходя, она посмотрела на меня, как бы говоря: «Да, ты меня можешь выгнать. Но твой муж предпочел меня тебе. Так что это ты обманутая жена. И можешь не гордиться».
Я подала на развод. Муж, конечно, просил прощения, но как-то неактивно. Женщина всегда, до последнего готова прощать. И вероятно, я тоже, к своему стыду, втайне надеялась на то, что муж на коленях будет просить меня остаться и не уходить от него.
Я сама себе не признавалась в этом, но в глубине души ждала этого и надеялась, что мужу удастся восстановить наши отношения…
Но ничего этого не было. Муж извинялся, но только до известного предела. И когда я твердо сказала ему: «Я развожусь с тобой», он только развел руками и сделал строгое лицо. Вероятно, такова была судьба, и все было естественно. Я получила этому подтверждение, когда узнала, что он оставил мне квартиру с обстановкой и переехал к любовнице. Значит, действительно, его с ней что-то связывало. То, что перестало связывать его со мной.
«Все, что ни делается — к лучшему», — говорили мне подруги. Я понимала, что они были правы. Конечно, к лучшему. Зачем жить с мужем, который больше тебя не любит? Это же глупо и безнадежно. Как говорится, сочетание неприятного с бесполезным…
Только внезапность событий потрясла меня до глубины души. Вот ведь как бывает в жизни. Живешь себе спокойно, размеренно, и кажется, что так будет всегда. И не знаешь о том, что пройдет миг, и все рухнет. Окажется хрупким и недолговечным.
А все, что было прежде и казалось тебе таким стабильным и устойчивым, — всего лишь химеры. Призрачные химеры. И они прошли и развеялись в тумане… И надо начинать жизнь как бы сначала.
Состояние мое было настолько подавленным, что это сказалось на работе. В редакции обратили внимание, что если я и сдавала какую-то статью, она была написана так, словно текст выдавал бездушный компьютер.
Действительно, я заставляла себя работать и старалась писать, но то, что у меня выходило, теперь напоминало продукцию оруэлловского версификатора…
Слова складывались в предложения. Те, в свою очередь, — в абзацы. Получались страницы связного текста, которые я и приносила редактору. Он читал их с выражением удивления и досады на лице, а потом говорил:
— Марина, это вы писали?
— Да, — кивала я, горестно сознавая, что он прав и его недоумение оправданно.
— Но это же совсем не похоже на вас, — говорил редактор. — Где ваша живость мысли, оригинальность? Где то, что всегда так притягивало читателя в ваших статьях?
Он пристально смотрел на меня, а я разводила руками. Что я могла поделать с собой?
