Олег входил в нее, и слышавшийся при этом шлепок имел двойное происхождение. Во-первых, его бедра со всей силой ударялись в мамины ягодицы, а во-вторых, мужчина при каждом толчке размахивался и звонко шлепал маму по попе ладонью. Каждый раз при этом мама взвизгивала, и тут же этот визг переходил в болезненный и одновременно сладострастный стон…
При моем появлении дверь комнаты заскрипела, и они оба одновременно увидели меня.
С Олегом мы вообще оказались лицом к лицу. Я видел его красное распаренное лицо и зверские глаза.
Мама подняла опущенную голову, и наши взгляды встретились в эту минуту. Лицо мамы было залито потом, как и все ее мокрое тело, упавшие на лоб волосы прилипли прядями. Глаза мамы источали стыд, муку и вожделение…
Этих ее глаз я никогда не забуду.
Увидев меня, мама сделала попытку слезть с жезла на который была насажена. Она дернулась всем телом, и мне показалось, что она хочет уползти от мужчины. Но он этого не позволил.
Схватив ее сзади за бедра, он опять поставил ее в прежнюю позу и еще решительнее насадил на себя.
— Франц, уйди отсюда, — почти закричала она, глядя на меня глазами полными позора и отчаяния. — Уйди отсюда, милый… Милый, уйди, — умоляла она меня, продолжая сотрясаться от непрекращающихся ударов сзади.
Я остолбенел и не только не мог пошевелиться, но даже не понимал, что она мне говорит. Это потом я уже восстановил все, что произошло, в своей памяти и осмыслил.
— Милый, не смотри, — молила мама. — Не смотри, отвернись, мой мальчик… Отвернись, на это нельзя смотреть…
Мои же глаза только расширялись с каждым мгновением.
И тут вмешался Олег. Вероятно, он давно уж недолюбливал меня. Попросту говоря, я его раздражал, потому что был лишним в доме, где он, благодаря своей власти над мамой, чувствовал себя полным хозяином.
Оставался еще я, и подсознательно Олег уже начал ненавидеть меня, как своего соперника.
Теперь, в эту минуту, когда все чувства были обострены и ситуация разворачивалась так неожиданно, у него это прорвалось.
— Отчего же? — вдруг сказал он наглым голосом, ни на секунду не прекращая трахать маму, — Зачем же ему отворачиваться? Не надо, раз уж пришел… Ему любопытно стало. Вот пусть мальчишка поглядит, — Олег на секунду замолчал, видимо, подбирая слова, которые могли бы побольнее ранить меня и маму. Потом он нашел эти слова и сказал: — Гляди, гляди, как трахают в зад твою мамочку… Ты не видел еще такого? Погляди, я тебе разрешаю, — тут он переключил внимание на онемевшую женщину под ним и прикрикнул грубо: — А ну, расслабься, Лизка… Ноги шире растопырь, кому сказано!
И тут, к моему несказанному удивлению произошло то, чего я никак не мог ожидать тогда. Я ожидал любой маминой реакции, но только не этой. Мама, поняв, что я все равно все увидел и не отвернусь, смирилась с этим и, опустив голову вниз, покорно расставила коленки, как ей было велено…
Но Олег этим не удовлетворился. Ему показалось унижение моей мамы недостаточным. Он вновь еще сильнее, чем прежде, шлепнул ее по заду, и от этого шлепка мама сжалась всем своим голым телом и зарыдала в голос. А Олег прикрикнул на нее:
— А ну, задницу оттопырь, кобыла!
Продолжая рыдать, мама вскинула зад повыше, как он требовал, и задвигалась ему в унисон. Постепенно рыдания ее перешли в сладострастный хрип… Лица ее я больше не видел, она спрятала его в подушке, да ей в такой позе и невозможно было поднять голову…
Олег смотрел при этом на меня с победным видом, как бы желая сказать: «Вот, полюбуйся, как я объездил твою мамашу». Он ведь действительно называл ее при мне шлюхой и кобылой…
Наконец, я пришел в себя от оцепенения и выскочил из комнаты, захлопнув за собой дверь.
Бежать к себе я не хотел. Мне вслед неслись все те же звуки, и я понимал, что они будут преследовать меня. Поэтому я, как был, в одной майке и трусах, убежал на кухню, отделенную от комнат коридорчиком.
На кухне было холодно, и я довольно быстро замерз, сидя там на табуретке и поджав голые ноги.
Я закоченел, но не обращал на это внимание. Мне было не до этого. Закоченела моя душа, что-то там, внутри меня…
Не помню, сколько прошло времени, и вот звуки из маминой комнаты прекратились. Через пару минут в коридоре послышались мамины шаги. Она шла по коридору, нетвердо ступая на высоких каблуках.
«Он отпустил ее, — подумал я. — И теперь она идет ко мне, чтобы как-то объясниться… Она будет просить прощения за свое свинство. За все свое свинство… За то, что своим поведением оскорбляет себя, меня и память отца… Всю нашу семью. Эта скотина трахает ее в зад. И только что делал это на моих глазах».
Тогда я еще не говорил себе это словами, но отчетливо чувствовал, что Олег как бы дал мне понять своими гнусными словами, что он трахает в зад не только маму. Но и меня. И моего Покойного отца. И всех нас вообще…
«Мама будет каяться сейчас, — думал я. — Может быть, это был кризис. И теперь все это прекратится. Весь позор, невыносимый, немыслимый для меня…»
