Странно было бы отказываться, Я прекрасно помнил этот клуб. Он всегда был развалюхой, сколько я его знал. Но что мог требовать для себя выпускник института? Все же директорская должность, хоть это одна фикция…
К девушкам я все эти годы оставался совершенно индифферрентен. Первоначальное отвращение прошло. То, что так явственно пронзило меня в ту ночь на кухне при виде потасканной мамы, отступило и не то, чтобы забылось, а как-то стерлось, смазалось в памяти. Осталось какое-то размытое пятно грязи и мрака…
Теперь, по прошествии нескольких лет, я стал просто равнодушен к женщинам. Меня не посещали романтические видения, не мучили томительным предчувствием грезы…
Я оставался девственником. Для института культуры это довольно дико. Сколько возможностей у меня было для того, что стать полноценным мужчиной. Сколько предложений на этот счет я получал…
И ни одно из них не было заманчивым для меня.
Передо мной стояло лицо греха — такое, каким я его увидел тогда, в ту проклятую ночь.
И это лицо было отталкивающим, оно вогнало меня в шок от омерзения, которое я сразу начинал испытывать. Не против женщин, а просто против самой идеи прелюбодеяния. Я был примером целомудрия и непорочности. После первых приглядываний ко мне товарищи по институту, преподаватели, кураторы — все осознали, что я чураюсь женщин и веду безгрешный образ жизни не потому, что я гомосексуалист или еще какой-нибудь извращенец. Все убедились с течением времени в моих искренних намерениях остаться чистым. Это не прибавило мне уважения и не сделало меня популярным. Теперь к этому не так относятся, как прежде.
Но и неприятия со стороны окружающих я тоже не встречал. Конечно, товарищи-студенты подшучивали надо мной за мое упорное воздержание, но это не носило злобного характера. Просто постепенно все окружающие привыкли к тому, что я такой, и успокоились.
Девушки из моей группы поняли, что от Франца Бауэра толку не добьешься, и оставили свои притязания на мою невинность. Если бы я продолжал посещать церковь, то я наверняка стал бы примером для подражания всей общине и пастор ставил бы меня в пример…
Когда я был на пятом курсе, умерла моя бабушка, мать моего бедного отца. Несколько месяцев я жил один, но вот тут меня и поджидала ловушка…
Студентка с параллельного курса расставила мне свои сети, и я попался в них.
Дело в том, что Валентина поняла меня. Может быть, потому что она была сиротой с детства, воспитывалась в детском доме и от этого научилась замечать многое в окружающих, подмечать незаметные другим детали поведения.
Она пять лет наблюдала за мной, как потом выяснилось. И Валентина раскусила меня. Она поняла про меня то, чего я сам про себя не понимал до самого конца.
Я был чист и больше всего дорожил своей чистотой. Это стало моей защитной реакцией на то, что случилось. Так моя психика защищалась от самой себя.
И Валентина была чиста. На самом деле, наверное, мы стоили друг друга, потому что были двумя самыми добродетельными студентами в институте.
Валентина взяла меня своей чистотой, невинностью. Чистотой не только внутренней, но и физической. В общении с ней я вдруг понял, что больше всего меня отталкивает и пугает в сексе именно телесная нечистота.
Конечно, я должен быть благодарен Валентине за то, что она сделала меня мужчиной. Именно с ней я потерял девственность.
И не то, чтобы эта пресловутая девственность тяготила меня. Нет, слишком уж я настороженно относился к женщинам, чтобы хотеть их по-настоящему. Слишком часто они бывали мне страшны и неприятны.
Несколько раз я пытался настроить себя на нужную волну… Попадалась хорошенькая девушка. Она строила мне глазки и давала разные авансы. Мне казалось, что с ней у меня получится.
Но стоило ей повернуться как-то не так, или сказать что-то, как я тут же вспоминал мокрое от пота голое тело мамы, вылезшей из-под чужого мужика, и все мое настроение пропадало. И я понимал, что просто ничего не смогу с этой девушкой…
Валентина же что-то такое про меня понимала. Поэтому она совратила меня при тщательно продуманных обстоятельствах. Комната ее была прибрана и вымыта до блеска.
Постель была разостлана и сверкала подсиненным и отглаженным до блеска бельем…
Светило солнце в открытое окно, откуда доносилось пение птиц, а сама Валентина пахла шампунем и дезодорантом. Она была робка и нежна. Она была сама стыдливость…
Валентина оказалась девушкой, как я и ожидал. Это был союз двух невинных сердец. И тел, хотя и в меньшей степени.
Мы поженились с Валентиной почти перед самым окончанием института. Была свадьба, к немалому изумлению моих институтских товарищей. Они даже как-то немного обиделись на меня. Так бывает. Люди часто обижаются невольно, когда мы ломаем их сложившиеся стереотипы.
Товарищи привыкли к тому, что я девственник, и не хотели расставаться со своим мнением…
