Первоначальная цель визита Шерппи к Йозефу Рудольфу была почти забыта. В конце концов иноземный гость ушел, унося с собой марки, на которые, по его мнению, совершенно напрасно в Чехословакии наложен запрет. Но завязанное знакомство представлялось ему куда более ценным, чем если бы он раздобыл целый счетверенный блок «розовых меркуриев».
В гамбургской холостяцкой квартире Вернера Гегенмана было тепло и уютно, хотя в стекло большого окна барабанил дождь и дул холодный осенний ветер. Скверной погоде соответствовало и настроение пятидесятичетырехлетнего хозяина квартиры.
Вернер Гегенман лежал на широкой французской тахте, смотря отсутствующим взглядом в потолок.
На стенах квартиры были видны несколько картин, лишь одна из них содержала некоторые реалистические элементы. Гегенман говорил, что на этой картине изображен разрушенный город, в котором вместо домов — руины, но это не обычные развалины, в них пульсирует жизнь, готовая вырваться из-под обломков. Полотно, на первый взгляд полное уныния, светится внутренним теплом. Гегенман видел в картине Германию первых послевоенных месяцев 1945 года — тогда она тоже лежала в руинах, но готовилась жить.
Полки напротив любимой картины Гегенмана привлекали взгляд пестрыми обложками книг. Их тут было сотен пять-шесть. Классики мировой литературы здесь уживались с малоизвестными авторами дешевых детективов, ученые труды стояли рядом с зачитанными юмористическими книжонками, толстые научные словари и энциклопедии соседствовали с продукцией, которая мало чем отличалась от порнографии. Среди книг там и сям виднелись фотографии полуобнаженных женщин и несколько «древнеегипетских» статуэток.
На большом рабочем столе стояла портативная пишущая машинка, а около нее были сложены аккуратные стопки разных иллюстрированных журналов и бюллетеней. Тут же лежали в беспорядке несколько курительных трубок, различных по размерам и форме.
В квартире были еще предметы, привлекающие внимание, но Вернер Гегенман ничего в эту минуту не видел. У него трещала голова, как после хорошей попойки. Но на этот раз причина головной боли крылась не в ночном кутеже. В это дождливое осеннее утро Вернер Гегенман переживал несколько иное похмелье, нежели обычно. Над ним висел дамоклов меч, который уже завтра или, самое позднее, послезавтра должен был упасть на его голову. К нему в Гамбург прибывал кто-то из руководящей верхушки, и с ним — целая свора ревизоров.
В голове Гегенмана крутилась бешеная карусель. Он уже слышал, как приехавшие требуют от него документы на оплату десятитысячных счетов, деньги по которым никогда и никуда не посылались. Они будут допытываться, куда девались десятки тысяч марок, истребованные им как гонорары для сотрудников, на которые также нет документов. Они обязательно спросят, где редакционная автомашина и почему он два года не оплачивал телефонные разговоры и аренду редакционных помещений. Зачем он, собственно, ездил в Стокгольм и Париж, если из этих командировок не прислал для агентства ни строчки…
О чем еще они спросят и сколько раз повторят: почему?
Почему?
Глава гамбургского филиала агентства «Дер норд шпигель» знал ответ на этот простой вопрос. Но он ничего не мог сказать этим сухарям-цифроедам, которые делают важный вид только потому, что копаются в миллионах, до которых им так же далеко, как ему до путешествия на Луну. Но даже если бы он им и ответил, они все равно не поняли бы его. Как и сам он не понимал того, что случилось с ним полтора года назад, когда он начал жить именно так, как живет сейчас.