Вот и сегодня, в это сентябрьское утро, Йозеф Рудольф курсировал среди столиков, ничего при этом, однако, не покупая. Он, скорее, наблюдал за теми, кто покупает, и запоминал, какие марки кто спрашивает. Это тоже было чертой характера Рудольфа, за которую его не очень-то жаловали «У Новаков». Уже не раз случалось так, что когда человек не находил на столиках желаемого, к нему вдруг подкатывался Рудольф и предлагал марки из своего обменного фонда. Казалось бы, в этом не было ничего дурного, однако в мире филателистов это считалось предосудительным поступком, потому что таким образом уводили клиентов у продавцов, заплативших за столики на бирже установленную таксу.
Сейчас Йозеф Рудольф прислушивался к разговору: иностранец по-немецки спрашивал у одного из продавцов марки так называемого протектората «Чехия и Моравия».
— Таких марок вы теперь не достанете, — объяснял ему человек за столиком. — У нас они не продаются.
— А по какой причине?
— По многим причинам. Одна из них заключается в том, что мы охотно забыли бы об этом периоде нашей истории. Мы не любим о нем вспоминать.
— Понимаю, но это ничего не меняет в том факте, что период такой был и в протекторате выпускались свои почтовые марки, — возразил иностранец.
— Был, к сожалению. Против воли большинства граждан нашей страны. Поэтому сегодня мы не заинтересованы в том, чтобы демонстрировать марки с изображением Гитлера или Гейдриха и вообще марки с фашистской тематикой. Мы не желаем их продавать. Ни я ни мои коллеги не сможем вам помочь в этом деле.
Вот так необычно резко закончился этот разговор. Но человека, так решительно говорившего с иностранцем, можно было понять — большую часть военного времени он провел в концлагере «Маутхаузен» и имел совершенно определенный взгляд на данный вопрос.
Иностранец растерянно улыбнулся, кивнул головой и перешел к столику напротив. А Йозеф Рудольф, который и на этот раз был внимательным слушателем, последовал за ним. Когда они оказались где-то в задней части зала, Рудольф обратился к иностранцу.
— Простите, я совершенно случайно услышал, что вы интересуетесь нашими марками военного времени, — начал он разговор. Он говорил на хорошем немецком языке, в голосе его слышались подобострастные нотки. Возможно, поэтому иностранец ответил несколько сурово:
— Да, но мне сказали, что их здесь не продают.
— Открыто нет, но если они вас в самом деле интересуют, я могу вам предложить почти полный набор марок протектората.
— Отлично. Они у вас с собой?
— Нет, господин…
Йозеф Рудольф на минуту замолчал: возможно, он искал подходящее слово для следующей фразы, но иностранец воспринял это как предложение представиться.
— Шерппи. Я швейцарский журналист и время от времени наезжаю к вам в Чехословакию.
— Очень приятно с вами познакомиться, господин Шерппи. Моя фамилия Рудольф. Йозеф Рудольф. Я могу продать вам эти марки, они у меня дома.
— Дома… Как жаль! Дело в том, что у меня очень мало времени. Завтра днем я улетаю…
— Только завтра? Прекрасно! Я могу сегодня после обеда занести марки в гостиницу. Или, если вас это не затруднит, вы можете зайти ко мне домой. Там вы спокойно выберете экземпляры, которые вам нужны.
— Пожалуй, я так и сделаю, сегодня у меня есть несколько часов свободного времени.
— В таком случае я вас жду, господин Шерппи. Вот моя визитная карточка.
Йозеф Рудольф подал швейцарскому журналисту свою карточку, из которой явствовало, что он живет в пражском районе Малешице, Почерницка улица, 23. Он объяснил Шерппи, как доехать, после чего они простились. Их беседа длилась недолго. С учетом того значения, которое она будет иметь для дальнейшей судьбы Йозефа Рудольфа, это была, пожалуй, даже слишком короткая беседа.
Шесть часов спустя новые знакомые встретились вновь — на квартире у Рудольфа. Норберт Шерппи был сейчас гораздо разговорчивее, чем утром среди филателистов «У Новаков». Он оживился при виде превосходной коллекции австрийских марок и всей обстановки квартиры. И главным, что заставило Шерппи оставить свою суровость и высокомерие за порогом, были разнообразные изделия из хрусталя, расставленные по всей квартире.
«И кто бы мог подумать, что у такого старичка может быть такое, — удивился Норберт Шерппи, оглядевшись, — Там, среди столиков с марками, он выглядел как нищий, который считает каждую копейку, а здесь вы узнаете, что он прямо-таки Ротшильд! Одна обстановка этой комнаты стоит столько же, сколько шикарный автомобиль новейшей марки. Не говоря уже о капитале, заключенном в почтовых марках. А хрусталь! Ведь это наверняка выставочные экземпляры…»
Так думал Шерппи, склонившись над марками протектората, ради которых он, собственно говоря, и пришел. Вслух он, однако, произнес: