— Что делать собираешься, я спрашиваю. Так же, как в Стеклянной Горе, разрубить крест-накрест грудную клетку подозреваемому? Я там была и видела, что ты сотворил с красильщицей. И что теперь? С кого начнёшь? Сначала растерзаешь Деяниру на глазах Герцелоиды или Герцелоиду на глазах Деяниры? Мать на глазах дочери или наоборот?
— В Стеклянной Горе я…
— Спас от смерти бургомистра, его жену и двоих детей, знаю, — резко прервала она его. — Здесь ты никого не спасёшь. Некого спасать.
— Точности ради… — запнулся он. — Точности ради — есть кого. Кого-нибудь, когда-нибудь, finis — в будущем… Кто знает, что они ещё могут соткать на своих кроснецах? Какой узор? Тот, кто умеет, кто знает, как налагать проклятие…
— Непременно наложит его снова? — прервала она. — Что ж, гарантии нет. Особенно, если возникнут похожие обстоятельства. Если бы какой-нибудь пьяный старикашка рехнулся из-за какой-нибудь пятнадцатилетней девчонки. Если бы девчонка кокетничала со стариком и крутила перед ним задницей, но держала бы на расстоянии, не допуская к себе, пока он не выполнит её требования и капризы. А он, совершенно обезумев, потакал бы всем её прихотям. Да, ты правильно предполагаешь. Помешавшийся из-за девчонки Линденброг самым серьёзным образом планировал сделать оную барышню, предмет своих вожделений, маркграфиней. Для него это не впервой, именно так он прогнал свою предыдущую жену. А теперь он собирался прогнать Деяниру. Вместе с дочерью. С ребёнком, который из-за перенесённой болезни оглох и онемел.
— А потому, — продолжила она, — никаких расследований я учинять не намерена. Незачем. Для всех было, есть и будет неоспоримым, что девушка стала стрыгой, будучи зачата в кровосмесительной связи и рождена от отца его собственной дочерью. Об этом говорят все, повсюду, и это единственная реальная версия. Пусть так и останется. Мы поняли друг друга?
Он кивнул.
— Прекрасно, — Елена Фиакра де Морсо хлопнула ладонью по столу. — Солнце встаёт, шахтёры из посёлка вот-вот пойдут на работу. Я отнесу им благую весть. Отважный ведьмак спас их. Бесстрашно вышел он на битву с чудовищем, одержал победу и убил его. Опасности больше нет, можно не подпирать на ночь дверь кольями. И в корчму можно идти вечером, а возвращаться домой хоть бы и поздней ночью. Весь шахтёрский посёлок, смелый ведьмак, и весь замок Брунабург, будут знать об этом событии ещё до того, как солнце окажется в зените. И до того, что не менее важно, как маркграф Линденброг выползет из-под перины, помочится и потребует вина. Ты меня понимаешь?
Он опять кивнул.
— Прекрасно, — повторила комендантша. — А теперь мне надо одеваться, так что убирайся. Иди к себе, сиди там, не выходи и не открывай никому. Кроме меня.
Он молча выполнил её приказ.
Что-то надвигается, странное, как весна. Мне страшно.
Джон Гарднер, Грендель
— Я ожидал тебя ранее, — Престон Хольт помешал в котле деревянной ложкой, выловил из капусты кусок рёбрышка. — Молва утверждала, что в Брунабурге ты был около середины октября. Где же ты замешкался?
— Да, в общем-то, нигде, — Геральт облизал жирные пальцы, хлебнул вина. — В Брунабурге я нанялся сопровождать соляной обоз, который шёл в Ард Каррайг. Заплатили они щедро, а у меня с деньгами было худо. Караван вышел в путь ещё до Саовина, но полз, как улитка. Становилось всё холоднее, я уж боялся, что падут снега, и мы застрянем до весны в каком-нибудь лагере…
— Но ты наконец-то здесь. И в самое Мидинваэрне. В последнюю, как говорится, минуту.
В Каэр Морхене, разумеется, известен был Круг эльфийского годового цикла и восемь праздников, восемь магических точек, обозначенных на ободе Круга. Ведьмаки знали Имбаэлк, Ламмас, Беллетэйн, Саовину, а также Солтыций и Эквинокций. Однако они воспринимали все эти дни исключительно как календарные даты. Никто в Ведьмачьем Замке никогда и не подумал о том, чтобы как-то отмечать или праздновать эти дни.
