Для охранной полиции была объявлена готовность номер один. Столица Украины с ее тайной враждой к русской столице стала центром оппозиции и подпольного движения. Незадолго до приезда царской семьи для проведения мероприятий по безопасности в город прибыл заместитель министра внутренних дел П. Г. Курлов вместе с начальником дворцовой охраны А. И. Спиридовичем. Между тем, об угрозе жизни министра внутренних дел и премьер-министра Столыпина попросту забывают — у своего заместителя Курлова он и без того, как бельмо в глазу. Если Столыпина ненавидели в революционных кругах из-за его жестких мер по отношению к анархистам и из-за того, что он своими реформами выбил почву у них из-под ног, то для реакционных и консервативных кругов, аристократии и чиновничества он тоже был камнем преткновения, поскольку лишил их привилегий в пользу укрепления среднего класса.
Когда поезд с императорской четой и сопровождающими лицами прибыл в город, среди толпы встречающих, стоящих вдоль улицы, был и Распутин. «Царица увидела меня и подала мне знак, кивнув, а я в ответ перекрестил ее, — позже напишет Распутин, — но когда появился вагон со Столыпиным, по всему телу у меня прошла дрожь. Я увидел над ним смерть, смерть…»
Об этих праздничных днях Распутин оставил восторженные воспоминания. Они начинаются так: «Что поразило встрепенуться и возрадоваться Киевскому граду! Боже! Велик Батюшка-Государь! Так трепещет весь простой народ, и аристократия, и неверующие! И украшенные сердца их наполнены любовью к Родине. И служит приезд Государя к обновлению Родины. Толпа движется по городу, потому что приезжает Помазанник Божий…»
Семь страниц заполнены восторженными рассуждениями Распутина, о смысле которых остается только догадываться. Возможно, они призваны убедить его высоких покровителей в лояльности и искренности религиозных чувств скандального сибиряка? Текст полон фанатичной восторженности от всего, что происходит с появлением царя — торжеств, богослужений, фейерверков, включая драматическое событие, последовавшее за ними. Оно коснулось злейшего врага Распутина.
Незадолго до запланированных торжеств по поводу открытия памятника Александру II, которое должно было завершиться парадным представлением оперы Глинки «Жизнь за Царя»[40], в служебном помещении охранки появился человек. Он не был незнакомцем. Несколько лет назад, будучи агентом сыска, он выполнял определенные задания в революционных кругах (как выяснилось позже, работал на обе стороны). Он якобы случайно узнал, что скоро в Киев приедут какие-то мужчина и женщина, чтобы совершить покушение на Столыпина. По его словам, оба приедут в тот день, когда состоится спектакль, то есть 1 сентября, и будут в театре. Он мог бы их там опознать.
Правила безопасности, в соответствии с которыми за «внештатным» осведомителем должны вестись наблюдение и проверка, если уж ему было дозволено сблизиться с кругом лиц, подозреваемых в преступной деятельности, в расчет не принимались — и не в последнюю очередь из-за соперничества между полицией и органами безопасности. Был упущен из вида и тот момент, чтобы осведомитель покинул театр сразу после первого акта спектакля, как было условлено.
Таким образом, события набирают ход. Во время антракта занавес опустился, и царь в сопровождении дочерей Ольги и Татьяны оставил свою ложу, чтобы выпить чаю в салоне. Партер почти полностью опустел. Как только с переднего ряда партера поднялись Столыпин, охранник которого в нарушение своих служебных обязанностей оставил министра, выйдя покурить, придворный министр барон Фредерикс и генерал Сухомлинов, сзади к ним медленно приблизился элегантный молодой человек — это был осведомитель. Прицелившись, он выстрелил в Столыпина три раза.
«Вдруг мы услышали глухой хлопок из зрительного зала, — несколькими днями позже напишет государь в письме к матери, — будто упало что-то тяжелое. Я подумал, у кого-то с балкона упал бинокль в партер — на голову кому-нибудь, и вернулся в свою ложу. Справа от моей ложи я увидел нескольких офицеров, хлопотавших вокруг кого-то. Дамы закричали — и вдруг в другом конце я увидел Столыпина…»
Партер наполнился стремительно ворвавшимися людьми в военной форме. Один из них быстро пробрался к оркестровой яме и зашипел: «Быстро, быстро, играйте царский гимн…»
«Я ранен», — пробормотал Столыпин. О том, что было дальше, рассказывает Спиридович: «Он схватился за грудь, пошатнулся, машинально сдернул с себя сюртук и положил его на парапет перед собой. Бросил взгляд на кровь и упал в кресло. Медленно, с трудом, повернулся в сторону царской ложи и еле слышно прошептал: „…счастье, умереть за Царя“. И прежде, чем обратить взгляд к ложе, он очертил правой рукой крест в ее сторону».
