Конечно, не удалось избежать сообщений в газетах об этом инциденте, причем в самых разных интерпретациях. Но Распутин оказался очень предусмотрительным. Пока Гермоген и Илиодор, давая интервью, сокрушились, что якобы в высших инстанциях даже подумывали о посвящении Распутина в сан священника (что, разумеется, не соответствовало его планам), несмотря на то, что он «такое ничтожество» и «вряд ли смог бы пойти дальше первой литании „Господу помолимся“», и что пора, наконец, понять, с кем они имеют дело — тот, кого осуждали, уже давно побывал у царицы.
Александра Федоровна возмущена нападением на Распутина. После разговора с ней Распутин с победоносным видом сообщит Вырубовой: «Его высокопреосвященство (Гермоген) еще увидит, во что ему обойдется распространение его донесений…»
Царь (по настоянию государыни) отдал распоряжение Синоду, высшему церковному органу, отправить Гермогена и Илиодора в ссылку. Прошение Гермогена об аудиенции было отклонено, а 3 января 1912 года ему вручили постановление: епископу предоставлялось место в Гродненской епархии с запрещением появляться в Петербурге; Илиодор ссылался во Флорищеву пустынь, что во Владимирской губернии. Но сначала оба отказались подчиниться этому приговору, прибегнув к поддержке многочисленных манифестаций солидарности.
Поскольку прошение Гермогена о переносе назначенного дня отъезда из Петербурга «в связи с болезнью» тоже было отклонено, он, отчаявшись, дал телеграмму Николаю II, мол, он всю жизнь посвятил служению церкви и Престолу, «и вот, на склоне лет моих, с позором, как преступник, изгоняюсь тобою из столицы. Готов ехать куда угодно, но прежде прими меня, я открою тебе одну тайну».
Но государь ничего не хочет слышать. Царица тоже получила телеграмму, на которую ответила кратко: «Нужно повиноваться властям, от Бога поставленным».
— Чистый Гришка (Григорий), — прокомментировал Гермоген.
Решение Синода подвергнуть опале обоих священников, очевидно, было навязано обер-прокурору Саблеру против его воли.
Вначале он попытался выступить за смягчение меры наказания. Но вынужден был констатировать, что «все симпатии Государя отданы Распутину, на которого, по словам царя, „напали, как нападают разбойники в лесу, заманивши предварительно свою жертву в западню“…».
С журналистами Саблер вел себя в равной степени осторожно, дистанцируясь от Распутина. Что касается утверждений Илиодора и Гермогена о том, что Синод якобы обдумывал возможность посвящения Распутина в сан священника, то на это он прореагировал решительным отказом.
В качестве основного упрека, считавшегося официальной причиной вынесенного Гермогену наказания высшим церковным органом, называлось то, что Гермоген не мог смириться с запретом на назначение женщин-диаконис, о чем ходатайствовал перед Синодом. Для прекращения толков царь позаботился о том, чтобы назначить точный день отъезда Гермогена из столицы.
Вызванный этим процессом шум, благодаря средствам информации, вышел далеко за пределы столицы, стал распространяться по стране и за границей. Царица убедилась в этом, получив письмо от своего кузена кайзера Вильгельма.
«Я верю в твой критичный ум и в твою гордость. Тем не менее, до меня дошли ужасные новости о твоем и Ники восхищении „старцем“. Для меня это абсолютно не понятно. Мы помазанники божьи, и наши поступки должны быть также чисты перед Богом и лишены всякой критики, как и все, что люди узнают о нас. Но эта Ваша склонность ставит Вас на один уровень с чернью. Будьте начеку. Думайте о том, что достоинство царей — залог Вашей власти…»
Далее он перешел к статьям в зарубежной прессе об Илиодоре. Его выступление против Распутина рассматривалось здесь как восстание против государственной власти. Но самое плохое в этой истории, прокомментировал Вильгельм, что императорская чета в ней играла не сдерживающую, а наоборот, провоцирующую роль. «Имя царицы мгновенно будет называться вместе с именем какого- то сомнительного парвеню! Это невозможно!»
«Письмо кузена было для Мамы как гром среди ясного неба», — рассказывала Вырубова. «Как он осмелился вмешиваться в нашу жизнь — ни у кого нет такого права!» — неистовствовала царица. Она была убеждена, что написать письмо Вильгельму подсказал брат Генрих (который был женат на сестре Александры — Ирене).
«Кто дал ему право? Как они посмели! А этот Илиодор — предатель, иуда! Старец заботился о нем, как о любимом брате — а теперь он его предал…»
С укреплением позиции священников рос фронт противников Распутина. Наряду с политическими и общественными деятелями в защиту отлученных от церкви пастырей выступил и некий Бадмаев. У этого в равной степени загадочного и ослепительного человека они нашли не только поддержку, но и приют.
