«Учиться, тогда станешь настоящим учителем. Никого не учи, учись только сам (…) Даже я, уже давно живущий и все переделавший, не стану говорить, что Господь уже закончил свои испытания, а жизнь заставляет меня учиться дальше. И с любовью я воспринимаю уроки жизни…»
Как видно из записей, Распутин не упустил возможности настроить царицу против аристократии.
«Проклятые аристократы еще не видели правдивого света. Они думают, так как они чем-то владеют, то что-то собой представляют и всегда могут быть правы; нужно им сказать: Знай правду и не действуй против христианина и православного народа (…)
Если Земное мешает духовному равновесию, то от этого усиливается небесное видение. Здесь пасмурная погода, потом солнце… Но друзья значат больше, чем солнце; солнце согревает, но друзья могут, даже если друг друга и не видят быть близкими, близкими к престолу…»
Очевидно, тем самым Распутин хочет заверить государыню в том, что постоянно помнит о ней.
Идея не беспокоиться ни о чем и ни о чьем мнении, кроме мнения Бога, вероятно, тоже исходит от Распутина: «Любите только бога. У Вас нет другого идеала, кроме Бога и Вашей святости (имеется в виду освящение через помазание при коронации). Не утешайтесь ни чем другим, кроме церкви и природы…»
«Любовь — это идеал ангельской чистоты и мы все братья и сестры во Христе. Нельзя выбирать, так как все мужчины и женщины одинаковые, и любовь должна их делать равными, любовь спасет всех (…) Зло и все раны исцелятся у того, кто спасается любовью. Это происходит не за один год, а требует многих лет идеальной любви».
Лояльный председатель совета министров Коковцов чрезвычайно озабочен. Он никогда не понимал готовности царицы поставить на карту репутацию династии в угоду Распутину.
Еще хуже он относится к позиции Александры Федоровны «не искать поддержки других», не только потому, что не может разделять далекие от реальности представления о возможности изолироваться от мира, но также и оттого, что знает: царица таким образом хочет оппонировать парламенту. Уже одно его существование, по ее мнению, означает для самодержавия ослабление власти, которую она хочет сохранить для сына (по возможности) в нетронутом виде. Безусловно, государыня находится под впечатлением внушаемых Распутиным мыслей. Уж он не мог упустить возможности внушить ей мысль о «вредности» Думы. — ведь там у него были злейшие и самые авторитетные враги.
И вот случилось то, чего Коковцов с удовольствием бы избежал: ему придется заниматься «трагическим случаем» — как он называет дело Распутина. Коковцов давно придерживается мнения, что Распутин должен покинуть Петербург. С ним солидарны лидер октябристов и бывший председатель Думы Гучков, а также ее новый председатель Родзянко.
Просьба Коковцова об аудиенции с царем выполняется не сразу. Он обращается к его матери. Вдовствующая царица Мария Федоровна страдает больше всего от скандалов и упрямства молодой императорской четы. Она лучше других чувствует, что авторитет и влияние ее сына принесут династии вред.
«Моя несчастная невестка, — вздыхает царица-мать, — не понимает, что ведет к краху династию и себя. Она слишком глубоко верит в святость этого выскочки, а мы все бессильны отвести несчастье…»
После беседы с Коковцовым она обещает поговорить со своим сыном Николаем, поскольку влияние на него еще сохранила: царь передает Коковцову просьбу самому встретиться с Распутиным.
В то же время премьер-министр получает неожиданную телеграмму. Она от Распутина, и он просит в ней назначить срок встречи.
Коковцов медлит — отклонить просьбу Распутина об аудиенции нежелательно. Он приглашает на встречу своего зятя, Валерия Н. Мамонтова, члена Сената, который знаком с Распутиным. Встреча только подтверждает представление Коковцова о скандальном сибирском мужике, а также и склонность Распутина к комедиантству:
«Когда Р. (Распутин) вошел в мой кабинет и сел на стул, меня поразило отталкивающее выражение его глаз. Глубоко посаженные, близко поставленные, маленькие, стального цвета, они смотрели на меня, словно просверливая, и Р. долго не отводил от меня взгляда — очевидно, хотел оказать гипнотическое воздействие или просто меня изучал, поскольку видел меня впервые. Потом он вдруг отвел от меня взгляд, повернул голову и уставился в потолок, на плафон, затем взглядом скользнул по всем карнизам — а потом вдруг опустил голову и уставился в пол. В течение всего времени он молчал. Мне казалось, мы целую вечность находились в этой бессмысленной ситуации, и я, наконец, обратился к Р.:
— Позвольте, Вы хотели меня видеть. Что Вы хотели мне сказать? Так мы можем просидеть здесь до утра.
Мои слова, казалось, не произвели никакого впечатления. Р. бормотал с глуповатой улыбкой идиота:
— Просто так. У меня нет никаких планов. Я просто смотрю, насколько высока комната.
