Он опять погрузился в молчание, устремив взгляд к потолку. От этого затруднительного положения меня избавил Мамонтов, который только что вошел. Приветствуя Распутина, он обменялся с ним поцелуями и сразу спросил, правда ли, что он — Р. — планирует вернуться домой. Вместо того, чтобы ответить Мамонтову, Р. направил сверлящий взгляд своих холодных глаз на меня и сказал, как бы машинально:
— Почему я должен уехать? Мне не разрешают здесь жить и клевещут на меня?..
Я перебил его:
— Да, Вы действительно хорошо сделаете, если поедете. Клевещут ли на Вас или говорят правду, Вы должны понять, что здесь не Ваше место, что Вы вредите Государю, когда появляетесь при дворе, особенно, если говорите о Вашей близости к царскому двору и при этом рассказываете всевозможные глупости о Ваших невероятных выдумках и заключениях.
— Кому я что говорю — это все равно. Все клевещут на меня, все выдумывают что-то. Зачем я хожу во дворец? Почему же они меня зовут?
Распутин выглядел почти разгневанным. Но Мамонтов успокоил его своим спокойным мягким голосом:
— Ну, те или иные грехи, Григорий Ефимович… Ты ведь сам всегда рассказываешь вещи, о которых бы тебе лучше не говорить. Но речь не об этом, а о том, что ты меняешь министров, принимаешь людей, которые не стесняются приходить к тебе со всевозможными просьбами, чтобы ты кому-то за них писал прошение.
Подумай сам хорошенько об этом и скажи мне с чистой совестью, зачем к тебе ходят всевозможные генералы и чиновники высокого ранга? Может быть, не для того, чтобы ты замолвил за них словечко? И люди, может, просто так дарят тебе подарки, приносят продукты и выпивку? И для чего делать из этого тайну? Ты ведь мне сам сказал, что сделан Саблера обер-прокурором Синода.
Вот тебе ответ на твой вопрос. Будет плохо, если ты не удалишься от двора, и, прежде всего, не для тебя, а для царя, о котором сейчас болтает каждый, кто не умеет держать язык за зубами.
Пока Мамонтов говорил, Распутин сидел с закрытыми глазами, опушенной головой и упорно молчал. Мы тоже молчали. И нам это молчание казалось бесконечно мучительным.
Подали чай. Распутин взял полную горсть печенья, бросил в стакан с чаем и вновь направил на меня взгляд своих рысих глаз.
С меня было достаточно этих попыток меня загипнотизировать, и я ему просто сказал:
— Вы напрасно так уставились, Ваши глаза не имеют никакого воздействия на меня. Говорите лучше и отвечайте, прав ли Валерий Николаевич (Мамонтов) в том, что он Вам сказал!
Распутин глупо усмехнулся, покачался на стуле, отвернулся от нас обоих и произнес:
— Ну, хорошо, я поеду. Но они не должны меня снова вызывать, раз уж я приношу такой вред, что царь из-за меня страдает.
Я попытался перевести разговор на другую тему. Спросил Распутина о снабжении продуктами в Тобольской губернии — в этом году был неурожай. Здесь он оживился и стал отвечать здраво и даже умно. Но достаточно было мне только сказать: „Ну, так уже лучше, теперь можно говорить обо всем“, чтобы он снова замер, повесил голову или вытаращил глаза и начал бормотать какие-то несвязные слова, вроде „ну, хорошо, я плохой, я поеду, только чтобы они обошлись без меня…“
Он долго молча смотрел на меня, потом вскочил и пробормотал:
— Ну, мы познакомились, до свидания… — и пошел.
Вошла моя жена и спросила о моем впечатлении. Я сказал ей то же самое, что несколькими днями позже государю: что, по-моему, Распутин — типичный сибирский бродяга, умный, который научился разыгрывать из себя дурачка и простофилю и играет свою роль по заученному сценарию. Он сам, конечно, не воспринимает свой маскарад, но твердо придерживается заученных образцов поведения, что помогает ему считать дураками тех, кто верит в его чудодейственную силу, а также тех, кто его почитает, потому что они, действительно, только с его помощью могут добиться той выгоды, какая другим путем для них недоступна…»
На следующий день Коковцов узнает от Мамонтова, что Распутин уже пожаловался на него в Царском Селе, утверждая, будто Коковцов требовал от него уехать.
Вскоре после этого премьер составляет официальное сообщение царю, излагая свою версию встречи. Слушая опасения Коковцова, будто из-за бахвальства Распутина перед его высокопоставленными друзьями многие захотели бы воспользоваться услугами сибиряка, чтобы решить свои дела, как осторожно сформулировал Коковцов, государь молча смотрел в сторону, затем отвел взгляд к окну — верный знак того, что разговор ему неприятен. Но в конце он все же поблагодарил премьера за откровенный разговор, добавив, что он, царь, «этого Мужика действительно почти не знает».
