Говорят, что Коковцов предложил Распутину двести тысяч рублей, чтобы тот навсегда покинул Петербург, и что Распутин якобы категорически отказался от этого предложения. Во всяком случае, власть для Распутина и без того бесценна, а на финансовые проблемы ему жаловаться не приходится, имея гонорары за свои услуги по исцелению и продвижению на определенные посты, а также щедрые пожертвования со стороны своих почитателей и почитательниц. Из истинной скромности он всегда отказывался (вопреки злым слухам) от вознаграждений царицы, которые она ему предлагала после его посещений больного царевича. Он лишь безропотно согласился с тем, что она оплачивала годовую аренду его петербургской квартиры.
На следующий день Распутин действительно подтвердил Мамонтову, что готов уехать. При первом представившемся случае (в связи с банкетом в Зимнем дворце в честь прибывшего короля Черногории) царь еще раз спросил Коковцова о его впечатлении от встречи с Распутиным. Премьер-министр описал его без прикрас: «…умный бродяга, который сумел объединить в себе классический стиль и поведение простачка и блаженного…»
Вечером того же дня Мамонтов сообщил Коковцову, что Распутин уже проинформирован о его комментарии. Очевидно, было достаточно, чтобы царь сообщил об этом супруге.
Записи старательно ведущей дневник госпожи Богданович отражают (пусть даже слишком субъективно и эмоционально) настроение петербургского общества, которое не оставляло Распутина в покое: «18 февраля 1912 года. Пишу в подавленном состоянии. Более позорного времени для нас еще не было. Сейчас не царь управляет Россией, а выходец из низов Распутин, который громко заявляет, что он необходим не только для царицы, но еще больше для царя. Не ужасно ли это? А еще демонстрирует всем письмо государыни к нему, в котором она пишет, что спокойна только, когда может прислониться к его плечу. Это ли не позор?
Все это сегодня рассказал Шелкинг. Он провел целый вечер с Распутиным у госпожи Головиной, где было также много других людей. Все женщины интересовались только Гришкой. Когда вошел Шелкинг, Гришка подошел к нему и заявил, что мужчин он любит больше, чем женщин. Он произвел на Шелкинга впечатление утонченного комедианта. Распутин пожаловался на нападки прессы, сказав, что готов уйти, но „его люди“ нуждаются в нем. Под „его людьми“ он, разумеется, понимает царскую семью.
В настоящее время царь не пользуется уважением. Причем, именно царица заставляет его верить, будто только молитвы Распутина способны сохранить жизнь и царю, и престолонаследнику. И он еще имеет смелость утверждать, что царю он нужен больше, чем царице! Что за бесстыдство! (…) Грустно и отвратительно, что сейчас происходит…»
Тем временем в битву против Распутина вступает вновь избранный в 1911 году председатель Думы Михаил Владимирович Родзянко. Используя неопровержимые доказательства и заручившись поддержкой других депутатов, он хочет оказать давление на Николая II, чтобы раз и навсегда избавиться от Распутина. И это было тут же отмечено обществом (с надеждой и облегчением), как пишет госпожа Богданович: «20 февраля 1912 года. Вчера Золотарев рассказывал, что председатель Думы Родзянко вместе с другими готовит письмо о Распутине. Сегодня Римский-Корсаков (член Государственного Совета) сообщил, что встретился с Распутиным. Тот пытался его загипнотизировать. Но твердый взгляд Корсакова сделал свое дело: глаза Распутина начали вращаться, и он притворился сумасшедшим. Теперь говорят, будто Родзянко вместе с Коковцовым пишет доклад царю (…) При Дворе хорошо говорят о Распутине, даже Дедюлин, так как он боится за свое положение…
22 февраля 1912 года (…) Запрос Думы правительству касательно Распутина должен был сразу подействовать успокаивающе: эту мерзость пытаются сделать любыми средствами, чтобы не причинить вреда царице. Но этот человек всесилен. (…) Эта женщина (Александра) не любит ни царя, ни Россию, ни свою семью и толкает всех к гибели…
Слухи об интимной связи между царицей и Распутиным, которые волнуют умы, не соответствуют действительности. Но последний вывод в конце все же нельзя проигнорировать — даже если это происходит не по вине царицы, а из-за ее неумного поведения…»
Распутин действительно покинул столицу. Но через три недели он снова здесь. Разве он не обещал никогда больше не появляться в Петербурге? Его возвращение не может остаться незамеченным. Обратимся вновь к дневнику госпожи Богданович:
«14 марта 1912 года. Сегодня у нас было много народа. Тема по-прежнему — Распутин, который вернулся в Петербург и сразу поехал в Царское Село. Трудно себе представить, как царица с ним общается и как она терпит этого „хлыста“! Саблер тоже был здесь. Он ведет себя как-то по-другому. Больше не говорит ничего против Распутина…»
