На первый взгляд шифр кажется огромной паучьей сетью на все небо, настолько тонкой и безупречной, что ее невозможно как следует разглядеть. Но как только его начинают использовать, выявляются погрешности; так и с человеком – стоит ему открыть рот и заговорить, неизбежно что-нибудь да выболтает. Лишнее словцо – все равно что пролитая кровь, живая ранка, а значит – надежда. Когда молния рвет небо, можно пролезть в брешь, пробраться по таинственным лабиринтам и, может быть, попасть в Рай. Все эти годы Жун Цзиньчжэнь с величайшим терпением ждал, пока его небо расколется, ждал сотни долгих дней и ночей, но так и не отыскал ни одной паучьей ниточки разгадки.
Это было ненормально. Абсолютно ненормально.
Мы додумались до двух возможных причин.
1. После поражения с «Фиолетовым шифром» противник крепко стиснул зубы, взвешивает, обдумывает каждое слово, так, чтобы и капля воды не просочилась, чтобы не дать нам ни малейшей зацепки.
2. Возможно, брешь была, но Жун Цзиньчжэнь ее не заметил, капля просочилась сквозь пальцы и утекла. Между прочим, вероятность этого была велика. Ведь Залеский отлично знал Жун Цзиньчжэня, он, конечно, нашептал создателям «Черного шифра» обо всех его сильных и слабых сторонах, подсказал, какие ему подстроить ловушки. Когда-то они были близки, как отец с сыном, но теперь из-за их положения и убеждений расстояние между их душами стало длиннее, чем расстояние между Китаем и N-ией. Помню, когда мы узнали, что Залеский – это Вейнер, руководство сообщило обо всем Жун Цзиньчжэню, в том числе и о том, что Залеский в свое время готовил нам западню – чтобы Жун Цзиньчжэнь не терял бдительность. И знаете, что он на это ответил? Он сказал: пошел он к черту, этот
К тому же чем осторожнее противник, тем меньше брешь и тем легче нам ее проглядеть, и наоборот, чем больше мы упустили, тем менее заметны неприятельские промахи. Две стороны – как шип и паз: схватились друг за друга, вгрызлись, сцепились намертво; стоит им разомкнуть эту связь, как покажется невидимое прежде совершенство паучьей нити. Это совершенство – незнакомо и пугающе, и сталкиваясь с ним каждый день и каждую ночь, Жун Цзиньчжэнь нередко холодел от страха. Никто не знал, знала только его жена Сяо Ди (ее муж не раз повторял это в сонном бреду): он уже измучился караулить на этой дороге, на этом пути к разгадке «Черного шифра», его вере и душевному покою угрожали отчаяние и отвращение… [
То, как вор караулил момент, как пропал портфель, напомнило Жун Цзиньчжэню о его собственном «карауле» и отчаянии, и он посмеялся над собой: мол, я бился и бился, чтобы взять что-то у них – у тех, кто создал или использует «Черный шифр», а им, чтобы утащить что-то у меня, хватило всего «полсигаретки» времени. Ха! На его холодном лице вновь появилась горькая усмешка.
По правде говоря, Жун Цзиньчжэнь тогда еще не осознал, насколько страшна была потеря портфеля. Он припомнил, что внутри были билеты на поезд, гостиничный чек, продуктовая карточка на двести с лишним юаней и удостоверения. А еще «Небесная книга» Иогансена, ее он тоже накануне вечером положил в портфель. Поначалу это больно его кольнуло. Но главное, что сейф был на месте, под полкой, а потому Жун Цзиньчжэнь считал, что ему, в общем-то, повезло, и даже радовался, что избежал большой беды.
Вот если бы украли сейф, это было бы по-настоящему серьезно и страшно. А так – ничего страшного, просто досадно. Всего-навсего досадно, а вовсе не страшно.
Через десять минут вагон снова затих. Василий и профессор не скупились на слова утешения, и смятение Жун Цзиньчжэня мало-помалу улеглось. Но когда его вновь окутала темнота, обретенное спокойствие вдруг утонуло в ночи, разбилось о грохот колес, и Жун Цзиньчжэнь опять погрузился в сожаления и размышления о пропаже.
Сожаление – это эмоция, размышление – это работа мысли, усилие.
Было ли в портфеле что-то еще?
Жун Цзиньчжэнь вспоминал.
Портфель был воображаемый, значит, следовало вообразить, как он расстегивает на нем молнию. Поначалу сожаления мешали ему спокойно думать, картинка не складывалась, расстегнуть молнию никак не удавалось, и он видел перед собой лишь ослепительно-черный прямоугольник, оболочку вместо содержания. Постепенно эмоции отступили; мысль становилась четче, сгущалась, сила ее крепла, прибывала и прибывала, словно талая вода. И вот, наконец, рухнула лавина – сорвалась застежка, и перед Жун Цзиньчжэнем призрачным видением мелькнула синева. Жун Цзиньчжэнь резко сел и закричал, точно у него на глазах убивали человека:
– Василий, беда!
– Что такое?
Василий вскочил. В темноте было видно, как Жун Цзиньчжэня бьет дрожь.
– Блокнот! Блокнот!.. – вскрикивал он.
Оказывается, он положил в портфель свой рабочий блокнот!
[
