– Назначали, – ответил отец. – Но когда у нас узнали о подвиге Жун Цзиньчжэня, все его зауважали, каждому захотелось сделать для него что-нибудь приятное. Отдельный человек стал не нужен, и должность убрали.
Но хотя все заботились о Жун Цзиньчжэне, жилось ему, по-моему, несладко. Я несколько раз видел его в окно: он сидел оцепенело, с пустым взглядом, неподвижный как статуя, только руки постоянно дрожали, словно от сильного потрясения. По вечерам в мирных белых стенах часто раздавался его старческий кашель, такой, что казалось, будто кто-то безостановочно хлещет его плетью. Ночью, когда все вокруг затихало, из соседней палаты порой доносились всхлипы, похожие на звуки медной соны[49]. Отец сказал, что Жун Цзиньчжэнь плачет во сне.
Однажды мы с Жун Цзиньчжэнем случайно встретились в столовой, он сел напротив меня, сгорбленный, с опущенной головой, недвижный, точно какая-то вещь – может быть, тюк одежды? У него был жалкий вид, на лице отпечатались безжалостные следы времени. Я молча поглядывал на него и вспоминал рассказы отца, думая: вот, этот человек когда-то был молодым, молодым и талантливым, героем специального отдела, тем, кто внес великий вклад в работу 701-го. А теперь он постарел, превратился в ментального инвалида, сжался под давлением беспощадных лет, истончился до костей (он был страшно худ), сточился, как камень бегущей водой, как легенда людскими поколениями – до лаконичного чэнъюя. В полумраке столовой он казался древним, пугающе древним, столетним стариком, который может покинуть нас в любую минуту.
Сперва он не поднимал головы и не замечал, что я за ним наблюдаю; он доел, встал и уже собирался уйти, как вдруг наши глаза случайно встретились. Его взгляд загорелся, словно он внезапно ожил, и он медленно, шаг за шагом, как робот, двинулся на меня. Лицо его омрачало горе, он походил на нищего, который бредет к своему благодетелю за подаянием. Подойдя ко мне, он уставился на меня неподвижным рыбьим взглядом, протянул руки, как будто вымаливал милостыню, и с трудом выговорил дрожащими губами:
– Блокнот, блокнот, блокнот…
От неожиданности я перепугался так, что совсем растерялся; к счастью, на подмогу прибежала дежурная сестра. Ведомый и утешаемый медсестрой, Жун Цзиньчжэнь, глядя снизу вверх то на нее, то обратно на меня, то и дело замирая опять на месте, все же пошел к двери и наконец скрылся в темноте.
Уже потом отец объяснил: как только Жун Цзиньчжэнь замечал, что на него смотрят, неважно, кто именно, он тут же подходил спросить про свой блокнот, точно его давняя пропажа крылась там, в чужом взгляде.
– Он до сих пор его ищет? – спросил я.
– Да, до сих пор, – сказал отец.
– Так ты же говорил, что блокнот нашли?
– Нашли. Но ему-то откуда знать?
Я не сдержал изумленного возгласа.
Я думал, что Жун Цзиньчжэнь, ментальный инвалид, человек, лишившийся рассудка, утратил, конечно, и память. Но вот что странно: он помнил потерю блокнота, она слишком глубоко засела в его душе, отпечаталась на сердце. Он не знал, что блокнот нашли, не подозревал о жестоком беге времени. У него ничего не осталось – только кости и последнее воспоминание, и одну зиму за другой он с присущей ему настойчивостью все искал и искал свой блокнот, и так уже двадцать с лишним лет.
Вот что стало с Жун Цзиньчжэнем.
Что будет дальше?
Случится ли чудо?
Все может быть, думаю я грустно. Все может быть.
Знаю, если вы из тех, кто любит загадку, если вы склонны к мистицизму, вам сейчас хочется – нет, вы даже требуете, чтобы я завершил на этом роман. Но дело в том, что многие читатели, большинство читателей – простые люди, которые любят дознаваться до сути, ценят ясность, им интересно узнать судьбу «Черного шифра», на сердце у них осталась трещинка (такие трещинки появляются, когда ты чем-то недоволен). Это третье, что побудило меня написать заключительные главы.
Итак, следующим летом я отправился в А. с намерением посетить 701-й отдел.
Время поистрепало не только алую краску главных ворот 701-го, но и саму тайну этого места, его величие и покой. Я раньше думал, что туда так просто не попасть. Но часовые лишь проверили мои документы (удостоверение личности и корочку журналиста), велели мне расписаться в какой-то тетрадке с загнутыми уголками страниц и пропустили внутрь. Это было настолько легко, что казалось странным, и я уже заподозрил было караульных в нерадивом отношении к своей службе. Но как только я прошел через ворота, мои подозрения рассеялись: во дворе стояли овощные палатки, слонялись сезонные рабочие, так беспечно и свободно, как будто и не было тут никакой секретной организации, а была самая обыкновенная деревня.
