Месяц назад Леня переболел какой-то лихорадкой. Его то бросало в жар, то охватывало ознобом и трясло под двумя одеялами и тулупом, а кожа при этом была сухой и такой горячей, что казалось, вот-вот вспыхнет. Леня смотрел, как белый столбик в градуснике поднимался за сорок, и думал, что умрет, как только ртуть дойдет до сорока двух. Потом он заметил, что трясет его через каждый час: час потрясет — отпустит. И тогда его надеждой стали часы, с которых он уже глаз не спускал.
На третий день его решили везти в больницу: директор пообещал машину. Но Лене вдруг стало лучше, настолько лучше, что он даже ходил по двору, долго сидел на погребе, щурился и грелся на солнышке. А ночью опять затрясло. Когда его все-таки повезли в больницу, он снова чувствовал себя хорошо. В больнице ему смерили температуру, выслушали, выстучали, но, похоже, ничего не поняли. Выписали какой-то микстуры, железных пилюль — и отправили домой.
Так и не понял Леня, чем болел. Но мать снова забеспокоилась. А скоро и убедилась, что Леня действительно какой-то вялый ходит, на стенки чуть не натыкается, в обед ничего не поел.
Она разобрала свою постель и силком уложила Леню под одеяло.
Надя полдня что-то шила, потом долго писала письма.
Написала семь и засобиралась на танцы. Уходила на кухню, что-нибудь надевала и, вернувшись, долго вертелась у зеркала. А когда совсем ушла, Леня, не спавший всю ночь, наконец задремал и увидел во сне, что приехали в поселок какие-то скупщики лука на больших городских машинах. И вот нагрузили они одну машину, и тут подошла Надя. Шофер выскочил из кабины, сказал ей что-то — они сели вместе и уехали.
Леня проснулся. Мать собиралась на дежурство, ужинала на кухне.
— Поешь чего-нибудь? — спросила она. — Я ужинала, не стала тебя будить.
Леня встал, похлебал немного борща, выпил молока и сел к окну ждать. Мать посмотрела на его унылую позу и сказала:
— Ложись давай. В школу завтра не поедешь. Я скажу ребятам, чтобы не ждали.
Надя вернулась рано: почти сразу после ухода матери.
— Драка началась, — объяснила она. — Все танцы расстроились.
— Чужие были? — спросил Леня.
Надя задумалась, потом пожала плечами:
— Не знаю. Для меня все чужие… Я погашу свет? Разденусь.
Она легла, поворочалась — и стало тихо.
— А я тебя во сне видел, — сказал Леня.
Надя молчала.
— Будто тебя с луком увезли.
— С каким луком? — удивилась Надя.
Леня рассказал.
— Странно, — проговорила Надя. И неожиданно спросила: — У тебя отец есть?
Теперь Леня помолчал. Потом буркнул:
— Не знаю.
— Как не знаешь?
— Уехал с какой-то… и пропал вовсе.
Он чуть не сказал: «С какой-то сучкой» — так мать всегда говорила, но постеснялся.
Надя вздохнула:
— А у меня никого нет. У меня хорошие были родители. Мы в деревне жили, в Томской области. Отец в совхозе работал, шофером. Я в школе была, а они поехали с матерью за сеном и под лед провалились. Я так ревела, думала, тоже умру… А летом уехала в Бийск, поступила в лесной техникум — и вот работаю… ничего… — Она помолчала немного, потом вдруг приподнялась на локте и пристально посмотрела на Леню: — Хочешь, покажу фотокарточки?
Леня обрадовался.
— Хочу, — сказал он и тоже приподнялся, не зная, что делать дальше: надо было идти к ней, и он не решался.
Надя подсказала:
— Там чемодан под койкой. Достань, пожалуйста.
Леня встал, подошел и, стараясь не смотреть на Надю, подал ей маленький чемоданчик. Надя открыла, порылась одной рукой и вынула большую коробку из-под конфет. Леня толкнул чемоданчик под кровать и осторожно присел поверх одеяла.
Было светло от белого лунного света, и Леня, как ни старался смотреть на фотографии, видел только длинные Надины руки и острые, полуприкрытые простыней плечи.
— Вот это мы с папкой ездили в район за учебниками, и ребят много поехало. А Колька Архипов купил фотоаппарат и щелкал нас для пробы. А папка смеялся все время… Говорил, ничего у него не получится. А получилось… Хорошо, правда?
У Лени что-то застряло в горле.
— А вот он на свадьбе папиного друга, то есть не у его, а у сына папиного друга. Он тут пьяный совсем — смешно, правда? А это он в армии, на Востоке — там одни сопки вот эти, а лесу на них почти нет… Интересно, правда же!
Леня, когда увидел Надю там, на лесопитомнике, — сердце обожгло, свело в неживой комок от ее взрослой неприступности. А ведь она еще совсем девчонка.
От этого открытия сделалось легко и радостно. Он поднял голову, посмотрел Наде в глаза и улыбнулся. Надя нахмурилась, недоуменно спросила:
— Что?!
Леня опять улыбнулся и пожал плечами:
— Да просто…
Они проговорили часов до трех. Посмотрели фотографии и стали вспоминать всякие истории из детства. Леня рассказывал про то, как приучал себя не бояться всяких чертей и духов — ночами ходил по лесу; про то, как еще совсем маленьким на покосе его искусали пчелы, да так, что мать боялась за его жизнь, и спасла тем, что часа два отмачивала в болоте; как однажды с Ваней Седых зорили гнезда, и Леня сорвался с самой верхушки березы. Упал и почему-то долго не мог вздохнуть, а когда все-таки продохнул, то прежде всего попросил Ваню, чтоб не говорил матери, а то добавит.
