А потом они сидели молча и смотрели в окно, на разъезженную машинами песчаную улицу. По ней из стороны в сторону бродил соседский кобель Дундук. Он то склонял свою глупую морду к земле, вынюхивая что-то, то задирал ее к небу, пробуя тихонько завыть.
И в эту ночь Леня долго не мог уснуть, и когда прозвенел Надин будильник, он не понял, спал ли хоть немного. Вскоре пришла мать и засобиралась в магазин.
Надя, едва позавтракав, убежала, и Леня остался один. Он поворочался-поворочался, встал и вышел во двор. Сел на крышку погреба и долго так сидел, радуясь утреннему солнцу и прохладному ветерку, обдувавшему плечи.
По улице прошла Дуська Пивоварова — в черном захватанном халате: видно, с питомника. Поздоровалась, сочувственно улыбнулась:
— Что, опять трясет?
— Да нет, — ответил Леня. — Так что-то… А мать говорит «болеешь» — в школу не пустила.
Дуська подмигнула насмешливо и хохотнула:
— Это тебя сглазила… квартирантка.
Леня смутился, промолчал.
Дуська была самой красивой девкой в поселке: брови тонкие, будто рисованные, а глаза веселые, с нахальным прищуром. Года три кипели вокруг нее страсти, пока не выдернул ее из этого круга залетный геодезист. Выдернуть-то он ее выдернул, но, отстаивая свою честь, уложил в больницу одного из Дуськиных воздыхателей и попал на год в исправительные работы.
И Дуська теперь часто приходила к Лениной матери, просила погадать на мужа.
Недавно как-то они начали гадать, и Леня ушел в чулан. А дверь, видно, отошла, и он услышал, как Дуська ему вслед сказала:
— Эх, тетя Катя! Кабы не вышла за своего каторжника, точно бы присушила твоего Леньку — пока глуп да неопытен. После-то девки сами по нем сохнуть будут.
Мать, видимо, оторопела:
— Ну… прям сдурела, кобыла! Ты же старше его на четыре года.
Дуська хохотнула:
— Это я пока старше… Потом сравнялись бы.
Леня вспомнил об этом и чему-то про себя улыбнулся.
Когда Надя пришла с работы, он лежал и читал книгу, тут же забывая прочитанное.
— Как здоровье, хозяин? — тихо спросила Надя.
Леня улыбнулся и пожал плечами.
— Отвернись, я переоденусь.
Мать позвала ужинать.
Леня встал. Сели втроем за стол.
— Ну, что? Поедешь завтра в школу? — спросила мать.
Леня опустил глаза, ответил без особого энтузиазма:
— Поеду…
Мать ушла на дежурство, наказала:
— Дома сиди! А то попрешься куда-нибудь… Люди скажут: «Болеет, в школу не поехал, а по клубам шляется».
— В клубе выходной, — сказала Надя.
— Он найдет куда!
Леня ушел в комнату и завалился в постель с книгой.
— Можно, я включу радио? — спросила Надя.
Леня кивнул, отложил книгу и стал наблюдать за Надей. Надя нашла музыку и повернулась на его взгляд.
— А ты иди, если хочешь. Я не скажу.
— Да куда мне идти? — хмуро отозвался Леня.
Надя заговорщически улыбнулась.
Леня вспомнил разговор субботний на танцах, покраснел и рассмеялся:
— Да это я так… Я дома был — за пригоном сидел на бревнах. Я слышал, как танцы кончились, как ты пришла… Тихо было.
Незаметно подкралась ночь. Заглянула в окно луна. И снова они сидели рядом и смотрели на сонную улицу. И говорили вполголоса, будто кто-то их мог услышать.
— Я погреб углублял и выкопал человека…
— Как… человека? — вздрогнув, переспросила Надя.
— Ну, скелет в общем… Может, он тысячу лет пролежал: нож у него был медный в боку, зеленый такой, с дырочкой, где ручка была, и с костяным колечком… И вот запал он мне в голову, этот человек. Вот, думаю, и я тоже умру когда-нибудь, сгнию, глина в череп набьется. Бывало, все вокруг смеются чему-нибудь, а я смотрю на них и думаю: «Чего смеются… ведь умрем же все»…
— Нельзя так думать, — строго сказала Надя. — Мы не по своей воле рождаемся, не по своей воле умираем…
— То-то и обидно. — Леня тихонько хохотнул. — Может, я не хотел рождаться… Или, может, я хотел в другой семье родиться — в министерской, допустим… Хотя это, конечно, ерунда. Главное — зачем? Для чего?.. Ну, там… работать… строить… Это понятно. Но ведь и муравьи работают, строят… и пчелы, и бобры.
— Ну, и понял ты, для чего?
— Кажется, понял.
— Скажи, если не секрет.
— Для счастья… Очень просто…
— У-у! — сказала Надя разочарованно. — Это мы еще в школе проходили. «Человек рожден для счастья, как птица для полета».
Снова просидели почти до утра. Глаза у Нади начали сами собой закрываться. Она несколько раз зевнула, смеясь и закрываясь, потом уткнулась лицом в подушку и невнятно пробормотала:
— Иди, Леня, поздно уже… иди… спать…
Леня подвинулся, чтобы не мешать Наде лечь поудобнее, и, помолчав немного, робко сказал:
— Я посижу немного, я днем вылежался… А ты спи.
Пыль висела над улицей и припекало вовсю, когда мать возвращалась с дежурства. У сменщицы ее — Дмитрючихи — дочь надумала рожать под самое утро, и пока добудились и привели фельдшерицу, нельзя было отойти. Была последняя ночь по графику, всегда почему-то самая тяжелая, и мать, сознавая, что грешно, все-таки неприязненно думала о Дмитрючихе, а заодно и о дочке ее, которой именно сегодня приспичило рожать.
