Не буду описывать, что я ощущала, насколько мне было плохо и до какой степени стыдно. Получается, что после той копченой курицы, в машине меня окончательно накрыло, и я сначала вырубилась, а потом меня стало рвать. Я заблевала себя и пол машины. Ребятам пришлось остановиться, искать, где умыть меня, как-то приводить в чувства, бояться, как бы я не захлебнулась собственной рвотой и не окочурилась прям там у них на руках. А потом наспех оттирать салон автомобиля, чтобы можно было опять меня усадить и ехать дальше. Ну ты представляешь чего все – и он! он, которого я ехала охмурять, а не заблевывать – со мной натерпелись и на какую меня насмотрелись. И вот я очнулась, кое-как отмытая, со все еще пахнущими рвотой волосами и одеждой… О-о-о, по-моему, тогда мне хотелось умереть… Так что так, – заключила Виолетта. – А ты говоришь – завтракать не пойду! – засмеялась она.
– Но ничего, мир не рухнул, – она продолжала, – и с тем парнем мы целых семь лет были вместе. Я говорила уже, да? И он никогда не напоминал мне об этом. А в поездке той все оберегал меня, одну не оставлял, не приставал даже сильно. Так у нас там ничего и не произошло тогда. Так к чему я это? А к тому, что все это ерунда – стыдно, не стыдно. Любовь она вообще не понятно от чего зависит. Кто как выглядел, кто, где и как опозорился – вообще не важно. Так что – забей! Никто не смеялся, ржут в таких случаях только идиоты. А идиоты – нужны они тебе? Вот правильно, не нужны.
Нет, ну конечно пьянство – это плохо. Я, например, для себя решила, что мне вообще лучше не пить, совсем. Чем пытаться высчитать свою норму, чтобы не повторять то путешествие. Да и еще кучу всего не повторять. А знаешь, сколько этого всего? У-у-у…, – протянула она, – воспоминаний на целую книгу. Это же я теперь такая умная, а раньше…, – она опять улыбнулась, чуть приподняв уголок рта, на этот раз, Тоне показалось, как-то грустно.
– Как давно это было. Девять лет прошло. Да, девять. Нам было тогда по 24 года. Боже, какие молодые мы были! Казалось, вся жизнь впереди.
Она затихла, смотрела вдаль, на гору с широкой проплешиной посередине. Зимой в этом месте съезжают на лыжах. И сейчас сквозь старую траву, порыжелые прошлогодние листья и сухие ветки, обломанные и заброшенные ветром, пробивалась свежая, чистая, новая трава, новая жизнь.
– Ты и сейчас молодая, – робко вставила Тоня, не уверенная уместно ли это говорить.
– Это понятно. Возраст в душе, а не в паспорте и все такое, – ответила Виолетта и добавила, – А у него все сложилось, он женат, есть ребенок и большой пенсионерский джип. Растолстел он конечно и глаз тех пронзительных уж и не видно почти, – она усмехнулась, и Тоня улыбнулась тоже, – но все равно он молодец, охотой увлекается. У них в горах домик охотничий и до сих пор для него это лучшее из убежищ. Он фото показывал – меж темных гор в долине белый снег. И табун лошадей, много-много, неоседланные, свободные…
– Знаешь, я думаю все время, – опять заговорила она, – свободным тоже надо уметь быть, быть готовым к этому. Ведь намного удобнее иметь приготовленный для тебя кем-то другим, начальником там или мужем, план и четкие инструкции. И пусть ты с чем-то не согласен, но ведь гораздо проще смириться, чем самому заморачиваться, думать, выбирать, принимать решения.
Сейчас модно говорить – делай только то, что хочется, а что не хочется – не делай.
А если отбросить все нелюбимое, перестать делать, что не хочешь – то есть не ходить на опротивевшую работу, не общаться с теми, с кем делаешь это по необходимости или потому что привык – окажется, что теперь нужно разбираться, что же ты любишь на самом деле, чего хочешь, кого мечтаешь видеть возле себя, чем стремишься заниматься. А большинству людей, боюсь, разобраться в этом не под силу, да и охоты нет.
Если сделать разом всех людей свободными выбирать что делать, как и с кем проводить время, куда поехать, что посмотреть; подозреваю, что народ в массе своей растеряется и не сумеет ничего выбрать. И попросится обратно в свою рутинную, повседневную жизнь с людьми и занятиями порой нелюбимыми и даже ненавистными, но зато привычными, понятными и потому нестрашными. А свобода – она оглушает. Пугает одиночеством. Нет, нет. Не каждый готов…
Виолетта оборвала свою речь, но видно было, что молчание ее гневно, где-то внутри она не согласна, спорит с чем-то. Она громко придвинула к себе чашку, зашуршала оберткой, доела все-таки свою конфету. Но вот успокоилась, лицо ее стало мягче. Она снова повернулась к Тоне, заулыбалась, кивнула:
– Ну как ты? Не полегче?
– Не знаю, – Тоня пожала плечами. – Ты озадачила мне прямо. Тем, что сказала про свободу. Кажется, я тоже про это думала… Я еще спросить хотела… Почему вы расстались?
– С кем? – Виолетта будто не поняла.
– Ну, с тем парнем.
